— … Что же это со мной происходит?
— Может это из-за аварии? Люди живут на этом свете, а потом отправляются тот свет. Ты, так сказать, застряла между жизнью и смертью.
— «Этот» свет и «тот»?
— Ага. Тот свет… Ну, ты сама понимаешь. Загробный мир. Ты стала призраком при жизни.
— Призраком?
— Призрак — это духовная энергия, обретшая форму. Они овладевают людьми и творят беды.

— … Что же это со мной происходит?—…

— … Что же это со мной происходит?
— Может это из-за аварии? Люди живут на этом свете, а потом отправляются тот свет. Ты, так сказать, застряла между жизнью и смертью.
— «Этот» свет и «тот»?
— Ага. Тот свет… Ну, ты сама понимаешь. Загробный мир. Ты стала призраком при жизни.
— Призраком?
— Призрак — это духовная энергия, обретшая форму. Они овладевают людьми и творят беды.

Несправедливость и неравенство — вся жизнь об этом.

Несправедливость и неравенство — вся жизнь об этом.

Несправедливость и неравенство — вся жизнь об этом.

Кто-то должен рисковать жизнью ради других. Нужно пожертвовать собой, если не хочешь, чтобы пришлось жертвовать другими. И когда с помоста спросили, кому хватит храбрости, мне почему-то показалось, что и я пригожусь… Но мне и в голову не пришло, что всё обернётся таким бредом, и свою жизнь придётся отдать за такой бесценок! Но, если подумать, большинство солдат расстаются с ней именно так. Почему я решил, что хоть чем-то от них отличаюсь?

Кто-то должен рисковать жизнью ради других. Нужно пожертвовать…

Кто-то должен рисковать жизнью ради других. Нужно пожертвовать собой, если не хочешь, чтобы пришлось жертвовать другими. И когда с помоста спросили, кому хватит храбрости, мне почему-то показалось, что и я пригожусь… Но мне и в голову не пришло, что всё обернётся таким бредом, и свою жизнь придётся отдать за такой бесценок! Но, если подумать, большинство солдат расстаются с ней именно так. Почему я решил, что хоть чем-то от них отличаюсь?

— У вас нет о матерях даже воспоминаний. Мне жаль.
— Спасибо, что рассказали эту историю, Лорд Вирен. Мне повезло — мне рассказали много историй. Это все, что у меня есть.

— У вас нет о матерях даже воспоминаний.…

— У вас нет о матерях даже воспоминаний. Мне жаль.
— Спасибо, что рассказали эту историю, Лорд Вирен. Мне повезло — мне рассказали много историй. Это все, что у меня есть.

— Там такая замечательная травка была, а вы её уничтожили! Вы уничтожили целую среду обитания. Вот придут, например, бизоны, а травки-то и нет. Есть-то нечего!
— Какие бизоны? Что ты придумываешь?
— Здесь нет никаких бизонов.
— Эх… Так потому их и нет, что есть нечего.

— Там такая замечательная травка была, а вы…

— Там такая замечательная травка была, а вы её уничтожили! Вы уничтожили целую среду обитания. Вот придут, например, бизоны, а травки-то и нет. Есть-то нечего!
— Какие бизоны? Что ты придумываешь?
— Здесь нет никаких бизонов.
— Эх… Так потому их и нет, что есть нечего.

— … К сожалению, принц не пришел. Селения так грустила, что я совершенно ничем не мог ее утешить. Она сидела там без движения много часов, а потом внезапно поднялась и ушла из деревни в сторону больших равнин.
— Зачем?
— Может быть, чтобы поведать о своих горестях ветру, чтобы ветер унес их далеко.

— … К сожалению, принц не пришел. Селения…

— … К сожалению, принц не пришел. Селения так грустила, что я совершенно ничем не мог ее утешить. Она сидела там без движения много часов, а потом внезапно поднялась и ушла из деревни в сторону больших равнин.
— Зачем?
— Может быть, чтобы поведать о своих горестях ветру, чтобы ветер унес их далеко.

Знаешь,
Жизнь можно понять, лишь оглянувшись назад.
К сожалению, мы живём только вперёд.
Самые важные вещи в жизни это просто удовольствие.
Такие, как… чашка чая утром, объятия перед сном, полив дерева и верный пёс.

Знаешь,Жизнь можно понять, лишь оглянувшись назад.К сожалению, мы…

Знаешь,
Жизнь можно понять, лишь оглянувшись назад.
К сожалению, мы живём только вперёд.
Самые важные вещи в жизни это просто удовольствие.
Такие, как… чашка чая утром, объятия перед сном, полив дерева и верный пёс.

Мама: мне понадобилось девять месяцев, чтобы создать твоё сердце. Не позволяй разбить его всего за день.

Мама: мне понадобилось девять месяцев, чтобы создать твоё…

Мама: мне понадобилось девять месяцев, чтобы создать твоё сердце. Не позволяй разбить его всего за день.

– Я знаю, ты переживаешь за дедушку.
– Жаль что он не с нами, он бы что-нибудь придумал. Он всегда знал что делать…
– Но его нет, а Омнитрикс находится у тебя, так что тебе придётся принимать главные решения.

– Я знаю, ты переживаешь за дедушку.– Жаль…

– Я знаю, ты переживаешь за дедушку.
– Жаль что он не с нами, он бы что-нибудь придумал. Он всегда знал что делать…
– Но его нет, а Омнитрикс находится у тебя, так что тебе придётся принимать главные решения.

Сам? Как? Как мне сказать папе, что мне страшно? Как я могу найти то, чего я даже не понимаю? Истинная любовь?… Все девушки, которых я встречал, были мною околдованы… Это не любовь! Это ничто…

Сам? Как? Как мне сказать папе, что мне…

Сам? Как? Как мне сказать папе, что мне страшно? Как я могу найти то, чего я даже не понимаю? Истинная любовь?… Все девушки, которых я встречал, были мною околдованы… Это не любовь! Это ничто…

Любовь? Хотел бы я знать, что это такое…

Любовь? Хотел бы я знать, что это такое…

Любовь? Хотел бы я знать, что это такое…

Чувствовать любовь, а потом лишиться ее — вот настоящее проклятие…

Чувствовать любовь, а потом лишиться ее — вот…

Чувствовать любовь, а потом лишиться ее — вот настоящее проклятие…

— До отъезда ты всегда говорила, что Эл-Эй* это асфальтовая топь.
— О, Боже! Я столько фигни говорила в юности, думала это так умно.
— Сейчас ты больше так не считаешь?
— Считаю ли я Эл-Эй асфальтовой топью? Нет. Нет, ты сам асфальтовая топь.
— Я?
— Ну не ты сам. Просто говорю, типа неважно где ты, важно кто ты. И ни Калифорния, ни Мэн, ни Нью-Мексико этого не изменят. Понимаешь? Нельзя сбежать от себя самого.

— До отъезда ты всегда говорила, что Эл-Эй*…

— До отъезда ты всегда говорила, что Эл-Эй* это асфальтовая топь.
— О, Боже! Я столько фигни говорила в юности, думала это так умно.
— Сейчас ты больше так не считаешь?
— Считаю ли я Эл-Эй асфальтовой топью? Нет. Нет, ты сам асфальтовая топь.
— Я?
— Ну не ты сам. Просто говорю, типа неважно где ты, важно кто ты. И ни Калифорния, ни Мэн, ни Нью-Мексико этого не изменят. Понимаешь? Нельзя сбежать от себя самого.

— Извини, что обвинил тебя в убийстве, американская тв-легенда Генри Уинклер.
— Не извиняйся. Ты приписал смерти Хёрба тайну, чтобы придать ей смысл. Но в смерти нет смысла — поэтому она так и пугает.
— Было гораздо проще верить, что ты убил его ради книги, чем думать, что он умер просто так.
— Умирать просто так не стыдно. Так умирает большинство людей.
— Я просто хотел это исправить. Как-нибудь.
— Прости, лошадка, это невозможно.

— Извини, что обвинил тебя в убийстве, американская…

— Извини, что обвинил тебя в убийстве, американская тв-легенда Генри Уинклер.
— Не извиняйся. Ты приписал смерти Хёрба тайну, чтобы придать ей смысл. Но в смерти нет смысла — поэтому она так и пугает.
— Было гораздо проще верить, что ты убил его ради книги, чем думать, что он умер просто так.
— Умирать просто так не стыдно. Так умирает большинство людей.
— Я просто хотел это исправить. Как-нибудь.
— Прости, лошадка, это невозможно.

— Чего тебе, мам?
— Смотри-ка, кто-то решил снять трубку!
— Тебе нужно ещё моей крови?
— Не надо мне крови! Я прочла твою книгу, БоДжек.
— Оу…
— Какой же нарцисс считает, что кто-то купит про него книгу! Ты же знаешь моё мнение про Анну Франк!
— То был дневник…
— Прочла главу про себя. То, что я тебе говорила. Ты, верно, думаешь что я чудовище…
— Мам…
— Я не хочу спорить, БоДжек. Просто хотела сказать, что я знаю, что ты хочешь быть счастлив. Но никогда не будешь. И мне очень жаль.
— Что?
— Ты ведь такой не один. Мы с твоим отцом… Ты хоть честно признался в своём внутреннем уродстве. Ты родился сломленным. Это твоё право по рождению. И теперь ты можешь заполнять свою жизнь проектами, книгами и фильмами, и своими подружками, но ничто не сделает тебя цельным. Ты — Конь БоДжек. От этого нет лекарства.

— Чего тебе, мам?— Смотри-ка, кто-то решил снять…

— Чего тебе, мам?
— Смотри-ка, кто-то решил снять трубку!
— Тебе нужно ещё моей крови?
— Не надо мне крови! Я прочла твою книгу, БоДжек.
— Оу…
— Какой же нарцисс считает, что кто-то купит про него книгу! Ты же знаешь моё мнение про Анну Франк!
— То был дневник…
— Прочла главу про себя. То, что я тебе говорила. Ты, верно, думаешь что я чудовище…
— Мам…
— Я не хочу спорить, БоДжек. Просто хотела сказать, что я знаю, что ты хочешь быть счастлив. Но никогда не будешь. И мне очень жаль.
— Что?
— Ты ведь такой не один. Мы с твоим отцом… Ты хоть честно признался в своём внутреннем уродстве. Ты родился сломленным. Это твоё право по рождению. И теперь ты можешь заполнять свою жизнь проектами, книгами и фильмами, и своими подружками, но ничто не сделает тебя цельным. Ты — Конь БоДжек. От этого нет лекарства.

— Помнишь нашу последнюю встречу? Ты спросил, считаю ли я тебя хорошим?
— Помню ли я? Да, как-то смутно.
— Ты застал меня врасплох. Я не знала, что сказать.
— Так, ты считаешь, что я хороший? В глубине души?
— В этом-то и дело. Я не верю, что у души есть глубина. По-моему, ты — просто то, что ты делаешь.
— Как-то это грустно. Стоит отметить, я считаю твои книги меняют мир.
— Спасибо.
— Я правда хотел тебе нравиться, Диана.
— Знаю.

— Помнишь нашу последнюю встречу? Ты спросил, считаю…

— Помнишь нашу последнюю встречу? Ты спросил, считаю ли я тебя хорошим?
— Помню ли я? Да, как-то смутно.
— Ты застал меня врасплох. Я не знала, что сказать.
— Так, ты считаешь, что я хороший? В глубине души?
— В этом-то и дело. Я не верю, что у души есть глубина. По-моему, ты — просто то, что ты делаешь.
— Как-то это грустно. Стоит отметить, я считаю твои книги меняют мир.
— Спасибо.
— Я правда хотел тебе нравиться, Диана.
— Знаю.

Вселенная — жестокий, бессердечный вакуум. Ключ к счастью не в поиске смысла, а в том, чтобы непрестанно заниматься фигнёй, пока в конце концов не помрёшь.

Вселенная — жестокий, бессердечный вакуум. Ключ к счастью…

Вселенная — жестокий, бессердечный вакуум. Ключ к счастью не в поиске смысла, а в том, чтобы непрестанно заниматься фигнёй, пока в конце концов не помрёшь.

— У кого-нибудь есть серьёзный вопрос к присутствующим? Вопрос или пистолет, чтобы мне застрелиться?
— Да, у меня вопрос.
— Слава Богу!
— Вопрос к Диане. Прости, за то, что я тебе там наговорил. Опубликуем твою книгу. Понятно же, что ты пишешь лучше меня и мне уже всё равно что там мир обо мне думает. Мне была противна эта книга, потому что мне противно, что ты меня видишь таким. Ведь ты знаешь меня лучше всех. И уж если ты так думаешь… Наверное вопрос такой — по-твоему для меня уже поздно?
— Что?
— Я обречён быть таким, какой есть? Ну, таким, как в этой книге? Ну ещё не поздно же, да, а, ещё не поздно? Диана, скажи, что ещё не поздно!
— БоДжек…
— Ска-скажи мне, что я хороший! Не, ну бываю я эгоистичным и саморазрушительным, но всё равно, где-то глубоко я хороший. Пожалуйста, скажи мне это, Диана! Пожалуйста, Диана, скажи, что я хороший!

— У кого-нибудь есть серьёзный вопрос к присутствующим?…

— У кого-нибудь есть серьёзный вопрос к присутствующим? Вопрос или пистолет, чтобы мне застрелиться?
— Да, у меня вопрос.
— Слава Богу!
— Вопрос к Диане. Прости, за то, что я тебе там наговорил. Опубликуем твою книгу. Понятно же, что ты пишешь лучше меня и мне уже всё равно что там мир обо мне думает. Мне была противна эта книга, потому что мне противно, что ты меня видишь таким. Ведь ты знаешь меня лучше всех. И уж если ты так думаешь… Наверное вопрос такой — по-твоему для меня уже поздно?
— Что?
— Я обречён быть таким, какой есть? Ну, таким, как в этой книге? Ну ещё не поздно же, да, а, ещё не поздно? Диана, скажи, что ещё не поздно!
— БоДжек…
— Ска-скажи мне, что я хороший! Не, ну бываю я эгоистичным и саморазрушительным, но всё равно, где-то глубоко я хороший. Пожалуйста, скажи мне это, Диана! Пожалуйста, Диана, скажи, что я хороший!