Вообще же он умел терпеливо переносить превратности судьбы: за плечами сорок лет беспокойной жизни и переменчивой жизни. Ситуации вроде этой были не в новинку. Он жил в Париже несколько лет, страдал бессонницей и ночами часто бродил по городу — поневоле приходилось видеть всякое.

Вообще же он умел терпеливо переносить превратности судьбы:…

Вообще же он умел терпеливо переносить превратности судьбы: за плечами сорок лет беспокойной жизни и переменчивой жизни. Ситуации вроде этой были не в новинку. Он жил в Париже несколько лет, страдал бессонницей и ночами часто бродил по городу — поневоле приходилось видеть всякое.

Есть вещи, к которым не привыкнешь никогда. Тут трудно докопаться до причины.

Есть вещи, к которым не привыкнешь никогда. Тут…

Есть вещи, к которым не привыкнешь никогда. Тут трудно докопаться до причины.

Врачей вообще надо всячески избегать, — сказал он. — Иначе совсем потеряешь к ним доверие. С тобой, например, мы много раз пили, и я видел тебя пьяным. Могу ли я после этого согласиться, чтобы ты меня оперировал? Пусть мне даже известно, что ты искусный врач и работаешь лучше другого, незнакомого мне хирурга, — и все-таки я пойду к нему. Человек склонен доверять тем, кого он не знает: это у него в крови, старина! Врачи должны жить при больницах и как можно реже показываться на людях. Это хорошо понимали ваши предшественники — ведьмы и знахари. Уж коль скоро я ложусь под нож, то должен верить в нечто сверхчеловеческое.

Врачей вообще надо всячески избегать, — сказал он.…

Врачей вообще надо всячески избегать, — сказал он. — Иначе совсем потеряешь к ним доверие. С тобой, например, мы много раз пили, и я видел тебя пьяным. Могу ли я после этого согласиться, чтобы ты меня оперировал? Пусть мне даже известно, что ты искусный врач и работаешь лучше другого, незнакомого мне хирурга, — и все-таки я пойду к нему. Человек склонен доверять тем, кого он не знает: это у него в крови, старина! Врачи должны жить при больницах и как можно реже показываться на людях. Это хорошо понимали ваши предшественники — ведьмы и знахари. Уж коль скоро я ложусь под нож, то должен верить в нечто сверхчеловеческое.

Романтическая радуга над рефлексами желез, над пищеварительным урчанием. Органы высшего экстаза заодно организованы для выделения…

Романтическая радуга над рефлексами желез, над пищеварительным урчанием.…

Романтическая радуга над рефлексами желез, над пищеварительным урчанием. Органы высшего экстаза заодно организованы для выделения…

И человек должен пройти через это, спастись бегством он не может. Судьба всегда настигнет тебя. Ты хочешь уйти, но она сильнее.

И человек должен пройти через это, спастись бегством…

И человек должен пройти через это, спастись бегством он не может. Судьба всегда настигнет тебя. Ты хочешь уйти, но она сильнее.

Всегда ждешь, что человек, избежав смерти, будет безмерно счастлив. Но так почти никогда не бывает.

Всегда ждешь, что человек, избежав смерти, будет безмерно…

Всегда ждешь, что человек, избежав смерти, будет безмерно счастлив. Но так почти никогда не бывает.

Глаза. В них словно молнии сверкают. Нежные красноватые молнии, рожденные из хаоса пылающих свечей.

Глаза. В них словно молнии сверкают. Нежные красноватые…

Глаза. В них словно молнии сверкают. Нежные красноватые молнии, рожденные из хаоса пылающих свечей.

Пропала, подумал он. Как легко она это говорит! Кто действительно пропал, тот молчит.

Пропала, подумал он. Как легко она это говорит!…

Пропала, подумал он. Как легко она это говорит! Кто действительно пропал, тот молчит.

Ты невинна душой, как дикарка. Испорчена до мозга костей и ничуть не испорчена. Это очень опасно для других.

Ты невинна душой, как дикарка. Испорчена до мозга…

Ты невинна душой, как дикарка. Испорчена до мозга костей и ничуть не испорчена. Это очень опасно для других.

Все в ней было тайной, загадкой, волнующим призывом.

Все в ней было тайной, загадкой, волнующим призывом.

Все в ней было тайной, загадкой, волнующим призывом.

Казалось, все, что бы она ни делала, захватывало ее безраздельно, даже если она делала что-то второстепенное, несущественное.

Казалось, все, что бы она ни делала, захватывало…

Казалось, все, что бы она ни делала, захватывало ее безраздельно, даже если она делала что-то второстепенное, несущественное.

История европейских моржей. Закат цивилизации. Усталые и бесформенные сумерки богов. Выцветшие знамена прав человека. Распродажа целого континента. Надвигающийся потоп. Суетливые торгаши, озабоченные лишь конъюнктурой цен. Жалкий танец на краю вулкана. Народы, снова медленно гонимые на заклание. Овцу принесут в жертву, блохи — спасутся. Как всегда.

История европейских моржей. Закат цивилизации. Усталые и бесформенные…

История европейских моржей. Закат цивилизации. Усталые и бесформенные сумерки богов. Выцветшие знамена прав человека. Распродажа целого континента. Надвигающийся потоп. Суетливые торгаши, озабоченные лишь конъюнктурой цен. Жалкий танец на краю вулкана. Народы, снова медленно гонимые на заклание. Овцу принесут в жертву, блохи — спасутся. Как всегда.

Ты всегда была со мной. Ты всегда была со мной, любил ли я тебя, ненавидел или казался безразличным… Ты всегда была со мной, всегда была во мне, и ничто не могло этого изменить.

Ты всегда была со мной. Ты всегда была…

Ты всегда была со мной. Ты всегда была со мной, любил ли я тебя, ненавидел или казался безразличным… Ты всегда была со мной, всегда была во мне, и ничто не могло этого изменить.

Ника Самофракийская не знала ничего о морали. Ее не терзали никакие проблемы. Она не испытывала бурь, бушующих в крови. Она знала лишь победу или поражение, не видя между ними почти никакой разницы. Она не обольщала, она манила. Она не реяла, она беспечно парила. У нее не было никаких тайн, и все же она волновала куда сильнее, чем Венера, прикрывавшая свой стыд, чтобы возбудить желание. Она была сродни птицам и кораблям — ветру, волнам, горизонту. У нее не было отчизны. У нее не было отчизны, подумал Равик. Да она и не нуждалась в ней. На любом корабле она чувствовала себя как дома. Ее стихией были мужество, борьба и даже поражение: ведь она никогда не отчаивалась. Она была не только богиней победы, но и богиней всех романтиков и скитальцев, богиней эмигрантов, если только они не складывали оружия.

Ника Самофракийская не знала ничего о морали. Ее…

Ника Самофракийская не знала ничего о морали. Ее не терзали никакие проблемы. Она не испытывала бурь, бушующих в крови. Она знала лишь победу или поражение, не видя между ними почти никакой разницы. Она не обольщала, она манила. Она не реяла, она беспечно парила. У нее не было никаких тайн, и все же она волновала куда сильнее, чем Венера, прикрывавшая свой стыд, чтобы возбудить желание. Она была сродни птицам и кораблям — ветру, волнам, горизонту. У нее не было отчизны. У нее не было отчизны, подумал Равик. Да она и не нуждалась в ней. На любом корабле она чувствовала себя как дома. Ее стихией были мужество, борьба и даже поражение: ведь она никогда не отчаивалась. Она была не только богиней победы, но и богиней всех романтиков и скитальцев, богиней эмигрантов, если только они не складывали оружия.

Здесь пахло пылью, мертвым воздухом и бессмертием.

Здесь пахло пылью, мертвым воздухом и бессмертием.

Здесь пахло пылью, мертвым воздухом и бессмертием.

Чудесное утро безмятежно парило над землей, не ведая времени, страхов и сомнений…

Чудесное утро безмятежно парило над землей, не ведая…

Чудесное утро безмятежно парило над землей, не ведая времени, страхов и сомнений…

Сейчас ты Диана с серебряным луком. Неуязвимая и смертельно опасная.

Сейчас ты Диана с серебряным луком. Неуязвимая и…

Сейчас ты Диана с серебряным луком. Неуязвимая и смертельно опасная.

Она всегда ходит так, словно идет навстречу ветру.

Она всегда ходит так, словно идет навстречу ветру.

Она всегда ходит так, словно идет навстречу ветру.

— Тебе это не знакомо. Ты сильный.
— Сильный?
— Да.
— Откуда ты знаешь?
— Ты никогда ничего не боишься.
— Я уже ничего не боюсь. Это не одно и то же.

— Тебе это не знакомо. Ты сильный.— Сильный?…

— Тебе это не знакомо. Ты сильный.
— Сильный?
— Да.
— Откуда ты знаешь?
— Ты никогда ничего не боишься.
— Я уже ничего не боюсь. Это не одно и то же.