Мы подыскали три чудесных платья. Пат явно оживилась от этой игры. Она отнеслась к ней совершенно серьёзно, — вечерние платья были её слабостью. Мы подобрали заодно всё, что было необходимо к ним, и она всё больше загоралась. Её глаза блестели. Я стоял рядом с ней слушал её, смеялся и думал, до чего же страшно любить женщину и быть бедным.

Мы подыскали три чудесных платья. Пат явно оживилась…

Мы подыскали три чудесных платья. Пат явно оживилась от этой игры. Она отнеслась к ней совершенно серьёзно, — вечерние платья были её слабостью. Мы подобрали заодно всё, что было необходимо к ним, и она всё больше загоралась. Её глаза блестели. Я стоял рядом с ней слушал её, смеялся и думал, до чего же страшно любить женщину и быть бедным.

Она была очень хороша, как мне показалось, — но для меня это не имело значения.

Она была очень хороша, как мне показалось, —…

Она была очень хороша, как мне показалось, — но для меня это не имело значения.

Роковая минута прошла! Та роковая минута дня рождения, когда сам себе пристально смотришь в глаза и замечаешь, какой ты жалкий цыпленок.

Роковая минута прошла! Та роковая минута дня рождения,…

Роковая минута прошла! Та роковая минута дня рождения, когда сам себе пристально смотришь в глаза и замечаешь, какой ты жалкий цыпленок.

— Но лучше скажи, как ты себя чувствуешь? Как тридцатилетний?
— Так, будто мне шестнадцать и пятьдесят лет одновременно. Ничего особенного.
— И это ты называешь «ничего особенного»? Да ведь лучшего не может быть. Это значит, что ты властно покорил время и проживешь две жизни.

— Но лучше скажи, как ты себя чувствуешь?…

— Но лучше скажи, как ты себя чувствуешь? Как тридцатилетний?
— Так, будто мне шестнадцать и пятьдесят лет одновременно. Ничего особенного.
— И это ты называешь «ничего особенного»? Да ведь лучшего не может быть. Это значит, что ты властно покорил время и проживешь две жизни.

Я почувствовал мягкое озарение первого хмеля, согревающего кровь, которое я любил потому, что в его свете всё неопределенное, неизвестное кажется таинственным приключением.

Я почувствовал мягкое озарение первого хмеля, согревающего кровь,…

Я почувствовал мягкое озарение первого хмеля, согревающего кровь, которое я любил потому, что в его свете всё неопределенное, неизвестное кажется таинственным приключением.

Я вспомнил записку, которую составлял с утра в мастерской. Тогда мне было немного грустно. Сейчас всё прошло. Мне было всё безразлично, — живи, пока жив.

Я вспомнил записку, которую составлял с утра в…

Я вспомнил записку, которую составлял с утра в мастерской. Тогда мне было немного грустно. Сейчас всё прошло. Мне было всё безразлично, — живи, пока жив.

Ленц, когда он бывал хорошо настроен, умел так увлекать окружающих, что ему нельзя было ни в чем отказать. Да он и сам тогда не мог себе ни в чем отказать.

Ленц, когда он бывал хорошо настроен, умел так…

Ленц, когда он бывал хорошо настроен, умел так увлекать окружающих, что ему нельзя было ни в чем отказать. Да он и сам тогда не мог себе ни в чем отказать.

Он единственный человек из всех, кого я знаю, который сумел из большого несчастья создать для себя маленькое счастье. Он не знает, что ему делать со своей жизнью, и поэтому просто радуется тому, что всё еще жив.

Он единственный человек из всех, кого я знаю,…

Он единственный человек из всех, кого я знаю, который сумел из большого несчастья создать для себя маленькое счастье. Он не знает, что ему делать со своей жизнью, и поэтому просто радуется тому, что всё еще жив.

Ром был крепок и свеж. Его вкус напоминал о солнце. В нем было нечто, дающее поддержку.

Ром был крепок и свеж. Его вкус напоминал…

Ром был крепок и свеж. Его вкус напоминал о солнце. В нем было нечто, дающее поддержку.

Она казалась мне существом из другого мира. Я совершенно не мог себе представить, кто она такая и как она живет.

Она казалась мне существом из другого мира. Я…

Она казалась мне существом из другого мира. Я совершенно не мог себе представить, кто она такая и как она живет.

В наш деловой век нужно уметь быть романтиком, в этом весь фокус. Контрасты привлекают.

В наш деловой век нужно уметь быть романтиком,…

В наш деловой век нужно уметь быть романтиком, в этом весь фокус. Контрасты привлекают.

— А странно вот так в воскресенье, правда? В конце концов радуешься, когда оно уже проходит.
— Видимо, так привыкаешь гнуть спину в работе, что даже маленькая толика свободы как-то мешает.

— А странно вот так в воскресенье, правда?…

— А странно вот так в воскресенье, правда? В конце концов радуешься, когда оно уже проходит.
— Видимо, так привыкаешь гнуть спину в работе, что даже маленькая толика свободы как-то мешает.

Раньше люди опускались постепенно, и всегда еще могла найтись возможность вновь подняться, теперь за каждым увольнением зияла пропасть вечной безработицы.

Раньше люди опускались постепенно, и всегда еще могла…

Раньше люди опускались постепенно, и всегда еще могла найтись возможность вновь подняться, теперь за каждым увольнением зияла пропасть вечной безработицы.

С сегодняшнего дня я ставлю портных выше философов! Портные вносят в жизнь красоту. Это во сто крат ценнее всех мыслей, даже если они глубоки, как пропасти!

С сегодняшнего дня я ставлю портных выше философов!…

С сегодняшнего дня я ставлю портных выше философов! Портные вносят в жизнь красоту. Это во сто крат ценнее всех мыслей, даже если они глубоки, как пропасти!

Я поднял с пола ее белье из тонкого шелка. Оно было совсем невесомым. Я держал его в руке и думал, что даже оно совсем особенное. И та, кто носит его, тоже должна быть совсем особенной. Никогда мне не понять ее, никогда.

Я поднял с пола ее белье из тонкого…

Я поднял с пола ее белье из тонкого шелка. Оно было совсем невесомым. Я держал его в руке и думал, что даже оно совсем особенное. И та, кто носит его, тоже должна быть совсем особенной. Никогда мне не понять ее, никогда.

Прежде писали стихи в альбомы, а нынче дарят друг другу пластинки. Патефон тоже вроде альбома. Если я хочу вспомнить что-нибудь, мне надо только поставить нужную пластинку, и всё оживает передо мной.

Прежде писали стихи в альбомы, а нынче дарят…

Прежде писали стихи в альбомы, а нынче дарят друг другу пластинки. Патефон тоже вроде альбома. Если я хочу вспомнить что-нибудь, мне надо только поставить нужную пластинку, и всё оживает передо мной.

— До сих пор я не знала, что регулировщики выглядят, как огнедышащие драконы.
— Они выглядят так, если сбить их машиной.

— До сих пор я не знала, что…

— До сих пор я не знала, что регулировщики выглядят, как огнедышащие драконы.
— Они выглядят так, если сбить их машиной.

Я дал ей огня. Теплое и близкое пламя спички осветило на мгновение ее лицо и мои руки, и мне вдруг пришла в голову безумная мысль, будто мы давно уже принадлежим друг другу.

Я дал ей огня. Теплое и близкое пламя…

Я дал ей огня. Теплое и близкое пламя спички осветило на мгновение ее лицо и мои руки, и мне вдруг пришла в голову безумная мысль, будто мы давно уже принадлежим друг другу.

— Я себе по-иному представлял жизнь.
— Все мы так…

— Я себе по-иному представлял жизнь.— Все мы…

— Я себе по-иному представлял жизнь.
— Все мы так…

— На первых порах тебе надо быть более благоразумной.
— Я достаточно долго была благоразумной.
— Разве?
— Конечно! Более чем достаточно! Хочу, наконец, быть неблагоразумной! Будем неблагоразумны, Робби! Ни о чем не будем думать, совсем ни о чем, только о нас, и о солнце, и об отпуске, и о море!

— На первых порах тебе надо быть более…

— На первых порах тебе надо быть более благоразумной.
— Я достаточно долго была благоразумной.
— Разве?
— Конечно! Более чем достаточно! Хочу, наконец, быть неблагоразумной! Будем неблагоразумны, Робби! Ни о чем не будем думать, совсем ни о чем, только о нас, и о солнце, и об отпуске, и о море!