— Твоя родина — это твоя мама. Вот ее ты и должен защищать! — отрезал дядя Сережа. — На фронте без вас народу хватит, а ваша задача женщинам помогать, когда взрослые мужчины на войну уйдут.

— Твоя родина — это твоя мама. Вот…

— Твоя родина — это твоя мама. Вот ее ты и должен защищать! — отрезал дядя Сережа. — На фронте без вас народу хватит, а ваша задача женщинам помогать, когда взрослые мужчины на войну уйдут.

— Женщины, они вообще странные существа. Все бегают чего-то, крутятся… Надеются на что-то…

— Женщины, они вообще странные существа. Все бегают…

— Женщины, они вообще странные существа. Все бегают чего-то, крутятся… Надеются на что-то…

Глупостью гордятся только дураки.

Глупостью гордятся только дураки.

Глупостью гордятся только дураки.

— На войне — настоящая жизнь!
— На войне — настоящая смерть. А жизнь… она там, в городах.

— На войне — настоящая жизнь!— На войне…

— На войне — настоящая жизнь!
— На войне — настоящая смерть. А жизнь… она там, в городах.

Бывают вещи, о которых нельзя рассказывать даже со временем.

Бывают вещи, о которых нельзя рассказывать даже со…

Бывают вещи, о которых нельзя рассказывать даже со временем.

Что если бы все, каждый, потихоньку свою жизнь записывали, как бы это было здорово! Вот кажется: что писать, и так всё помнишь, а через сто лет как это будет людям интересно! Что мы носили, куда ходили? А вдруг у них, через сто лет всё по-другому будет?

Что если бы все, каждый, потихоньку свою жизнь…

Что если бы все, каждый, потихоньку свою жизнь записывали, как бы это было здорово! Вот кажется: что писать, и так всё помнишь, а через сто лет как это будет людям интересно! Что мы носили, куда ходили? А вдруг у них, через сто лет всё по-другому будет?

Просто непонятно, почему взрослые считают, что дети так быстро всё забывают.
Нет, они забывают, конечно, всякую ерунду — как держать вилку или вернуться домой до темноты — но важные вещи они помнят очень крепко.

Просто непонятно, почему взрослые считают, что дети так…

Просто непонятно, почему взрослые считают, что дети так быстро всё забывают.
Нет, они забывают, конечно, всякую ерунду — как держать вилку или вернуться домой до темноты — но важные вещи они помнят очень крепко.

Маша, как могла, помогала, но больше бегала к зеркалу. Там она в очередной раз проводила руками по лицу, рассматривала отражение и спрашивала у мужа:
— А так лучше?
Сергей Иванович поворачивался к ней и честно признавался:
— Очень хорошо… а что изменилось?
— То есть как что? Раньше платье было голубоватое, а теперь белое с голубизной!

Маша, как могла, помогала, но больше бегала к…

Маша, как могла, помогала, но больше бегала к зеркалу. Там она в очередной раз проводила руками по лицу, рассматривала отражение и спрашивала у мужа:
— А так лучше?
Сергей Иванович поворачивался к ней и честно признавался:
— Очень хорошо… а что изменилось?
— То есть как что? Раньше платье было голубоватое, а теперь белое с голубизной!

… И самое важное — Дед Мороз существует! По крайней мере, пока в него верят.

… И самое важное — Дед Мороз существует!…

… И самое важное — Дед Мороз существует! По крайней мере, пока в него верят.

Это взрослые все забывают, а на детей сваливают.

Это взрослые все забывают, а на детей сваливают.

Это взрослые все забывают, а на детей сваливают.

Я сегодня специально к врагам сбегала, у них там паника. Они сначала думали, что русские какое-то новое секретное оружие испытывают, блики какие-то непонятные по городу бегают! А потом, когда поняли, что вы трамвай пустили, чуть с катушек не съехали. Один ефрейтор даже плакал: «Мы тут мёрзнем, у нас люди гибнут, а они на седьмом месяце блокады пускают трамвай! О какой победе может идти речь, о какой гибели этого города, если они трамвай пустили?»

Я сегодня специально к врагам сбегала, у них…

Я сегодня специально к врагам сбегала, у них там паника. Они сначала думали, что русские какое-то новое секретное оружие испытывают, блики какие-то непонятные по городу бегают! А потом, когда поняли, что вы трамвай пустили, чуть с катушек не съехали. Один ефрейтор даже плакал: «Мы тут мёрзнем, у нас люди гибнут, а они на седьмом месяце блокады пускают трамвай! О какой победе может идти речь, о какой гибели этого города, если они трамвай пустили?»

Пусть война остановится. Если совсем нельзя — хотя бы на день. Хотя бы на маленьком участочке. Тогда все солдаты поймут, что мир — это здорово и перестанут воевать совсем.

Пусть война остановится. Если совсем нельзя — хотя…

Пусть война остановится. Если совсем нельзя — хотя бы на день. Хотя бы на маленьком участочке. Тогда все солдаты поймут, что мир — это здорово и перестанут воевать совсем.

Ну просто беда с вами, людьми… Бестолковые…

Ну просто беда с вами, людьми… Бестолковые…

Ну просто беда с вами, людьми… Бестолковые…

— Какое Рождество? — устало сказал Сергей Иванович. — Война. Не время для праздников.
— Ничего себе! — из толпы выскочила совсем маленькая охля и стала рядом с Главным Птёрком. — А когда время для праздников? Когда и без них весело? Ничего себе!

— Какое Рождество? — устало сказал Сергей Иванович.…

— Какое Рождество? — устало сказал Сергей Иванович. — Война. Не время для праздников.
— Ничего себе! — из толпы выскочила совсем маленькая охля и стала рядом с Главным Птёрком. — А когда время для праздников? Когда и без них весело? Ничего себе!

Война закончится в свой срок — пойдёт её муж воевать или нет. Однако не говорила ничего, только шептала про себя: «Уцелей, мой хороший! Обязательно уцелей!».

Война закончится в свой срок — пойдёт её…

Война закончится в свой срок — пойдёт её муж воевать или нет. Однако не говорила ничего, только шептала про себя: «Уцелей, мой хороший! Обязательно уцелей!».