Если скрипичная струна может страдать, я страдал как струна.

Если скрипичная струна может страдать, я страдал как…

Если скрипичная струна может страдать, я страдал как струна.

Я теперь пытался ухватиться за старые декорации и спасти хотя бы гербарий прошлого.

Я теперь пытался ухватиться за старые декорации и…

Я теперь пытался ухватиться за старые декорации и спасти хотя бы гербарий прошлого.

Лолита так близка и вместе с тем так горестно недостижима, и так любить ее, так любить как раз накануне новой эры, когда, по моим волховским исчислениям, она бы должна была перестать быть нимфеткой, перестать терзать меня.

Лолита так близка и вместе с тем так…

Лолита так близка и вместе с тем так горестно недостижима, и так любить ее, так любить как раз накануне новой эры, когда, по моим волховским исчислениям, она бы должна была перестать быть нимфеткой, перестать терзать меня.

Ибо нет на земле второго такого блаженства, как блаженство нежить нимфетку.

Ибо нет на земле второго такого блаженства, как…

Ибо нет на земле второго такого блаженства, как блаженство нежить нимфетку.

Как самодовольно дивился я тому, что она — моя, моя, моя…

Как самодовольно дивился я тому, что она —…

Как самодовольно дивился я тому, что она — моя, моя, моя…

… и наконец, когда я полностью опутал жаром пышущую душеньку этой сетью бесплотных ласок, я посмел погладить ее по ноге, по крыжовенным волоскам вдоль голени.

… и наконец, когда я полностью опутал жаром…

… и наконец, когда я полностью опутал жаром пышущую душеньку этой сетью бесплотных ласок, я посмел погладить ее по ноге, по крыжовенным волоскам вдоль голени.

… мы склонны наделять наших друзей той устойчивостью свойств и судьбы, которую приобретают литературные герои в уме у читателя.

… мы склонны наделять наших друзей той устойчивостью…

… мы склонны наделять наших друзей той устойчивостью свойств и судьбы, которую приобретают литературные герои в уме у читателя.

От совершенства огненного видения становилось совершенным и мое дикое блаженство — ибо видение находилось вне досягаемости, и потому блаженству не могло помешать сознание запрета, тяготевшее над достижимым. Кто знает, может быть, истинная сущность моего «извращения» зависит не столько от прямого обаяния прозрачной, чистой, юной, запретной, волшебной красоты девочек, сколько от сознания пленительной неуязвимости положения, при котором бесконечные совершенства заполняют пробел между тем немногим, что дарится, и всем тем, что обещается, всем тем, что таится в дивных красках несбыточных бездн.

От совершенства огненного видения становилось совершенным и мое…

От совершенства огненного видения становилось совершенным и мое дикое блаженство — ибо видение находилось вне досягаемости, и потому блаженству не могло помешать сознание запрета, тяготевшее над достижимым. Кто знает, может быть, истинная сущность моего «извращения» зависит не столько от прямого обаяния прозрачной, чистой, юной, запретной, волшебной красоты девочек, сколько от сознания пленительной неуязвимости положения, при котором бесконечные совершенства заполняют пробел между тем немногим, что дарится, и всем тем, что обещается, всем тем, что таится в дивных красках несбыточных бездн.

Но кто бы решился смутить такую ясноглазую милочку? Упоминал ли я где-нибудь, что её голая рука была отмечена прививочной осьмеркой оспы? Что я любил её безнадежно? Что ей было всего четырнадцать лет?

Но кто бы решился смутить такую ясноглазую милочку?…

Но кто бы решился смутить такую ясноглазую милочку? Упоминал ли я где-нибудь, что её голая рука была отмечена прививочной осьмеркой оспы? Что я любил её безнадежно? Что ей было всего четырнадцать лет?

Что ж, а я вот папиросы курю, и как наш незабвенный доктор Пирс говаривал, не горжусь этим, но чрезвычайно это люблю!

Что ж, а я вот папиросы курю, и…

Что ж, а я вот папиросы курю, и как наш незабвенный доктор Пирс говаривал, не горжусь этим, но чрезвычайно это люблю!

Я переходил в течение того же дня от одного полюса сумасшествия к другому.

Я переходил в течение того же дня от…

Я переходил в течение того же дня от одного полюса сумасшествия к другому.

Что за диковинная штука — жизнь! Мы норовим восстановить против себя как раз те силы рока, которые мы хотели бы задобрить.

Что за диковинная штука — жизнь! Мы норовим…

Что за диковинная штука — жизнь! Мы норовим восстановить против себя как раз те силы рока, которые мы хотели бы задобрить.

Почему-то я всё видел перед собой — образ дрожал и шелковисто поблёскивал на влажной сетчатке — яркую девочку двенадцати лет, сидящую на пороге и камушками звонко попадающую в пустую жестянку.

Почему-то я всё видел перед собой — образ…

Почему-то я всё видел перед собой — образ дрожал и шелковисто поблёскивал на влажной сетчатке — яркую девочку двенадцати лет, сидящую на пороге и камушками звонко попадающую в пустую жестянку.

День умирал, я уже катил по шоссе под мелким дождиком, и, как бы деятельно ни ездили два близнеца по смотровому стеклу, они не могли справиться с моими слезами.

День умирал, я уже катил по шоссе под…

День умирал, я уже катил по шоссе под мелким дождиком, и, как бы деятельно ни ездили два близнеца по смотровому стеклу, они не могли справиться с моими слезами.

У каждого есть такие роковые предметы или явления, — в одном случае повторяющейся ландшафт, в другом – цифры, которые боги тщательно подобрали для того, чтобы навлечь значительные для нас события: тут Джон всегда споткнется, там всегда разобьется сердце Дженни.

У каждого есть такие роковые предметы или явления,…

У каждого есть такие роковые предметы или явления, — в одном случае повторяющейся ландшафт, в другом – цифры, которые боги тщательно подобрали для того, чтобы навлечь значительные для нас события: тут Джон всегда споткнется, там всегда разобьется сердце Дженни.

Но и красота тоже не служит критерием, между тем как вульгарность (или то хотя бы, что зовется вульгарностью в той или другой среде) не исключает непременно присутствия тех таинственных черт — той сказочно-странной грации, той неуловимой, переменчивой, душеубийственной, вкрадчивой прелести, — которые отличают нимфетку от сверстниц, несравненно более зависящих от пространственного мира единовременных явлений, чем от невесомого острова завороженного времени, где Лолита играет с ей подобными.

Но и красота тоже не служит критерием, между…

Но и красота тоже не служит критерием, между тем как вульгарность (или то хотя бы, что зовется вульгарностью в той или другой среде) не исключает непременно присутствия тех таинственных черт — той сказочно-странной грации, той неуловимой, переменчивой, душеубийственной, вкрадчивой прелести, — которые отличают нимфетку от сверстниц, несравненно более зависящих от пространственного мира единовременных явлений, чем от невесомого острова завороженного времени, где Лолита играет с ей подобными.

Мы опять вступили в борьбу. Мы катались по всему ковру, в обнимку, как двое огромных беспомощных детей. Он был наг под халатом, от него мерзко несло козлом, и я задыхался, когда он перекатывался через меня. Я перекатывался через него. Мы перекатывались через меня. Они перекатывались через него. Мы перекатывались через себя.

Мы опять вступили в борьбу. Мы катались по…

Мы опять вступили в борьбу. Мы катались по всему ковру, в обнимку, как двое огромных беспомощных детей. Он был наг под халатом, от него мерзко несло козлом, и я задыхался, когда он перекатывался через меня. Я перекатывался через него. Мы перекатывались через меня. Они перекатывались через него. Мы перекатывались через себя.

Я изменил ей с одним из Лолитиных белых носочков.

Я изменил ей с одним из Лолитиных белых…

Я изменил ей с одним из Лолитиных белых носочков.

Кто может сказать, какие глубокие обиды мы наносим собаке тем, что прекращаем возню!

Кто может сказать, какие глубокие обиды мы наносим…

Кто может сказать, какие глубокие обиды мы наносим собаке тем, что прекращаем возню!