Время — лучший лекарь, но не каждую душевную рану оно способно исцелить. Время может лишь уменьшить боль, сделав ее переносимой.

Время — лучший лекарь, но не каждую душевную…

Время — лучший лекарь, но не каждую душевную рану оно способно исцелить. Время может лишь уменьшить боль, сделав ее переносимой.

Но у отстраненности была и опасная сторона. Су Кьи видела тех, кто стал узником собственных страданий, построив из них неприступную крепость. Некоторые проводили в таких цитаделях всю жизнь.

Но у отстраненности была и опасная сторона. Су…

Но у отстраненности была и опасная сторона. Су Кьи видела тех, кто стал узником собственных страданий, построив из них неприступную крепость. Некоторые проводили в таких цитаделях всю жизнь.

… эти потери лишь подтверждали уверенность Су Кьи, что у судьбы дрянной характер. Такова данность, с которой нужно считаться, если любишь жизнь.

… эти потери лишь подтверждали уверенность Су Кьи,…

… эти потери лишь подтверждали уверенность Су Кьи, что у судьбы дрянной характер. Такова данность, с которой нужно считаться, если любишь жизнь.

Один день хаоса перечеркивает тысячу дней порядка.

Один день хаоса перечеркивает тысячу дней порядка.

Один день хаоса перечеркивает тысячу дней порядка.

Благодушие по отношению к природе всегда чревато предательством оной.

Благодушие по отношению к природе всегда чревато предательством…

Благодушие по отношению к природе всегда чревато предательством оной.

Бег давал возможность наблюдать за окружающим миром, не позволяя ему следить за мной.

Бег давал возможность наблюдать за окружающим миром, не…

Бег давал возможность наблюдать за окружающим миром, не позволяя ему следить за мной.

Любой человек способен на любую глупость. Мы придумываем себе некий портрет наших друзей и знакомых, а затем упорно за него цепляемся, не допуская даже мысли, что в какой-то ситуации люди вполне могут поступать вопреки нашим о них представлениям.

Любой человек способен на любую глупость. Мы придумываем…

Любой человек способен на любую глупость. Мы придумываем себе некий портрет наших друзей и знакомых, а затем упорно за него цепляемся, не допуская даже мысли, что в какой-то ситуации люди вполне могут поступать вопреки нашим о них представлениям.

Вспомнил слова старика о страхе: «Есть лишь одна сила, которая его превосходит. Любовь». Слова успокаивали. Вот только как обрести любовь? Если искать ее намеренно, ни за что не найдешь. Так сказал У Май.

Вспомнил слова старика о страхе: «Есть лишь одна…

Вспомнил слова старика о страхе: «Есть лишь одна сила, которая его превосходит. Любовь». Слова успокаивали. Вот только как обрести любовь? Если искать ее намеренно, ни за что не найдешь. Так сказал У Май.

Он был терпелив и знал, что побеждает тот, кто умеет ждать.

Он был терпелив и знал, что побеждает тот,…

Он был терпелив и знал, что побеждает тот, кто умеет ждать.

Прийти в себя означает преодолеть, оставить позади и идти дальше. Как вы думаете: мы оставляем наших умерших позади? Я думаю, мы берем их с собой. Они сопровождают нас, оставаясь рядом, хотя и в другой форме. Нам нужно принять их смерть и смириться с их новым обликом.

Прийти в себя означает преодолеть, оставить позади и…

Прийти в себя означает преодолеть, оставить позади и идти дальше. Как вы думаете: мы оставляем наших умерших позади? Я думаю, мы берем их с собой. Они сопровождают нас, оставаясь рядом, хотя и в другой форме. Нам нужно принять их смерть и смириться с их новым обликом.

Так ли уж важно повидать мир? В каждом городе и деревне, в каждом особняке и лачуге вы найдете весь спектр человеческих эмоций: любовь и ненависть, страх и ревность, зависть и радость. Их не надо искать далеко. Достаточно оглянуться вокруг.

Так ли уж важно повидать мир? В каждом…

Так ли уж важно повидать мир? В каждом городе и деревне, в каждом особняке и лачуге вы найдете весь спектр человеческих эмоций: любовь и ненависть, страх и ревность, зависть и радость. Их не надо искать далеко. Достаточно оглянуться вокруг.

У Ба глотнул остывшего чая.
— Я часто задавался вопросом: что было источником ее лучезарной красоты? Ведь не величина носа, не оттенок кожи и не форма губ и глаз делают человека красивым или уродливым. Тогда что? Может, вы, как женщина, ответите мне?
Я покачала головой.
— Тогда я сам скажу. Я нашел ответ: любовь. Это она преображает нас. Видели ли вы хоть одного человека, который любит и любим по-настоящему и при этом уродлив? Не ломайте голову над ответом. Таких людей попросту нет.

У Ба глотнул остывшего чая.— Я часто задавался…

У Ба глотнул остывшего чая.
— Я часто задавался вопросом: что было источником ее лучезарной красоты? Ведь не величина носа, не оттенок кожи и не форма губ и глаз делают человека красивым или уродливым. Тогда что? Может, вы, как женщина, ответите мне?
Я покачала головой.
— Тогда я сам скажу. Я нашел ответ: любовь. Это она преображает нас. Видели ли вы хоть одного человека, который любит и любим по-настоящему и при этом уродлив? Не ломайте голову над ответом. Таких людей попросту нет.

— Что может быть драгоценнее зрения? — риторически спросил перед операцией доктор Маккрей и сам себе ответил: — Ничего. Увидеть — значит поверить.

— Что может быть драгоценнее зрения? — риторически…

— Что может быть драгоценнее зрения? — риторически спросил перед операцией доктор Маккрей и сам себе ответил: — Ничего. Увидеть — значит поверить.

Даже имея зоркие глаза, мы видим лишь то, что уже знаем. Других людей воспринимаем не такими, какие они есть, а такими, какими нам хочется их видеть. Заслоняем настоящего человека нарисованной картинкой. И любовью называем лишь те проявления, которые соответствуют нашим о ней представлениям. Мы стремимся установить правила и требуем, чтобы нас любили в соответствии с ними. Словом, признаем любовь только в том наряде, который сшили ей сами. Все прочие отвергаем. Они вызывают у нас сомнения и подозрения. Мы превратно понимаем чью-то искренность, в самых простых словах ищем скрытый смысл. Неудивительно, что мы начинаем упрекать другого человека. Утверждаем, что он вовсе нас не любит. А он любит, только по-своему, но мы этого не замечаем и не пытаемся узреть.

Даже имея зоркие глаза, мы видим лишь то,…

Даже имея зоркие глаза, мы видим лишь то, что уже знаем. Других людей воспринимаем не такими, какие они есть, а такими, какими нам хочется их видеть. Заслоняем настоящего человека нарисованной картинкой. И любовью называем лишь те проявления, которые соответствуют нашим о ней представлениям. Мы стремимся установить правила и требуем, чтобы нас любили в соответствии с ними. Словом, признаем любовь только в том наряде, который сшили ей сами. Все прочие отвергаем. Они вызывают у нас сомнения и подозрения. Мы превратно понимаем чью-то искренность, в самых простых словах ищем скрытый смысл. Неудивительно, что мы начинаем упрекать другого человека. Утверждаем, что он вовсе нас не любит. А он любит, только по-своему, но мы этого не замечаем и не пытаемся узреть.

У любви много нарядов. Чаще всего неброских. Главное — узнать ее, в каком бы облике она ни предстала, а это часто бывает ой как трудно.

У любви много нарядов. Чаще всего неброских. Главное…

У любви много нарядов. Чаще всего неброских. Главное — узнать ее, в каком бы облике она ни предстала, а это часто бывает ой как трудно.

Душа народа не столь изменчива, как мода на одежду или автомобили.

Душа народа не столь изменчива, как мода на…

Душа народа не столь изменчива, как мода на одежду или автомобили.

Смерть, как и рождение, — часть великого круговорота, из которого невозможно выйти. Бороться против законов природы глупо. Лучше принять их как данность, нежели страшиться.

Смерть, как и рождение, — часть великого круговорота,…

Смерть, как и рождение, — часть великого круговорота, из которого невозможно выйти. Бороться против законов природы глупо. Лучше принять их как данность, нежели страшиться.

— Не все истины поддаются объяснению, — перебил меня У Ба. — И не все, что поддается объяснению, является истиной.

— Не все истины поддаются объяснению, — перебил…

— Не все истины поддаются объяснению, — перебил меня У Ба. — И не все, что поддается объяснению, является истиной.

Время ожидания — вовсе не повод для досады. Наоборот, оно позволяет очистить ум.

Время ожидания — вовсе не повод для досады.…

Время ожидания — вовсе не повод для досады. Наоборот, оно позволяет очистить ум.

… Сквозь ручейки и реки звуков, сквозь шуршание, жужжание, потрескивание, поскрипывание, стрекотание и воркование до ушей Тина Вина долетало незнакомое постукивание. Медленное, ровное, спокойное. Сильное и в то же время нежное, оно, казалось, было источником всех остальных голосов мира… Шаг. Ещё шаг… Звук становился всё громче и отчётливее.
— Здесь кто-то есть?
— Да. У самых твоих ног, — ответил девчоночий голос. ..
— Кто ты, Как тебя зовут?
— Ми Ми.
— Ты слышишь звук, похожий на приглушённые шаги?
— Нет.
— Странно. Он где-то совсем рядом. … Я слышу его всё отчётливее. Он такой мягкий. Немножко похож на стук часов. Ты и сейчас его не слышишь?
— Нет.
… Тин Вин нагнулся к ней, чувствуя на лице её дыхание.
— Этот звук исходит от тебя. ..
Он подполз ближе, держа голову у самой груди Ми ми.
— Твоё сердце, — сказал Тин Вин, садясь рядом с ней на пол. — Всё это время я слышал, как оно бьётся.
— … И как тебе звук моего сердца?
— Удивительный. Ничего красивее я не слышал. Он похож на… — Тин Вин замялся подыскивая слова. — Даже не могу сказать на что. Он… необыкновенный.

… Сквозь ручейки и реки звуков, сквозь шуршание,…

… Сквозь ручейки и реки звуков, сквозь шуршание, жужжание, потрескивание, поскрипывание, стрекотание и воркование до ушей Тина Вина долетало незнакомое постукивание. Медленное, ровное, спокойное. Сильное и в то же время нежное, оно, казалось, было источником всех остальных голосов мира… Шаг. Ещё шаг… Звук становился всё громче и отчётливее.
— Здесь кто-то есть?
— Да. У самых твоих ног, — ответил девчоночий голос. ..
— Кто ты, Как тебя зовут?
— Ми Ми.
— Ты слышишь звук, похожий на приглушённые шаги?
— Нет.
— Странно. Он где-то совсем рядом. … Я слышу его всё отчётливее. Он такой мягкий. Немножко похож на стук часов. Ты и сейчас его не слышишь?
— Нет.
… Тин Вин нагнулся к ней, чувствуя на лице её дыхание.
— Этот звук исходит от тебя. ..
Он подполз ближе, держа голову у самой груди Ми ми.
— Твоё сердце, — сказал Тин Вин, садясь рядом с ней на пол. — Всё это время я слышал, как оно бьётся.
— … И как тебе звук моего сердца?
— Удивительный. Ничего красивее я не слышал. Он похож на… — Тин Вин замялся подыскивая слова. — Даже не могу сказать на что. Он… необыкновенный.