Не думаю, что мы готовы умереть, любой из нас, без того, чтобы кто-то нас проводил.

Не думаю, что мы готовы умереть, любой из…

Не думаю, что мы готовы умереть, любой из нас, без того, чтобы кто-то нас проводил.

Наука ещё не определила пределов того, как долго может ждать человек. Быть может, вечность.

Наука ещё не определила пределов того, как долго…

Наука ещё не определила пределов того, как долго может ждать человек. Быть может, вечность.

Наступает вечер. Голода они не чувствуют, но ужинать садятся. Ужин — это обряд, а обряды облегчают жизнь.

Наступает вечер. Голода они не чувствуют, но ужинать…

Наступает вечер. Голода они не чувствуют, но ужинать садятся. Ужин — это обряд, а обряды облегчают жизнь.

И охота же ей лезть не в свое дело! Удивительно, как возбуждает женщин один лишь запах скандала.

И охота же ей лезть не в свое…

И охота же ей лезть не в свое дело! Удивительно, как возбуждает женщин один лишь запах скандала.

Месть — как пожар. Чем больше он пожирает, тем голоднее становится.

Месть — как пожар. Чем больше он пожирает,…

Месть — как пожар. Чем больше он пожирает, тем голоднее становится.

Все это слишком напоминает мне Китай времен Мао. Отречение, самокритика, публичные мольбы о прощении. Я человек старомодный и предпочитаю, чтобы меня просто-напросто поставили к стенке и расстреляли.

Все это слишком напоминает мне Китай времен Мао.…

Все это слишком напоминает мне Китай времен Мао. Отречение, самокритика, публичные мольбы о прощении. Я человек старомодный и предпочитаю, чтобы меня просто-напросто поставили к стенке и расстреляли.

Непреклонность — не признак героизма.

Непреклонность — не признак героизма.

Непреклонность — не признак героизма.

Но он отец, такова его доля, а отец, старея, все сильнее и сильнее привязывается — тут уж ничего не поделаешь — к дочери. Она обращается во второе его спасение, в невесту его возрожденной юности.

Но он отец, такова его доля, а отец,…

Но он отец, такова его доля, а отец, старея, все сильнее и сильнее привязывается — тут уж ничего не поделаешь — к дочери. Она обращается во второе его спасение, в невесту его возрожденной юности.

Привязанность, возможно, и не любовь, но по крайности двоюродная сестра таковой.

Привязанность, возможно, и не любовь, но по крайности…

Привязанность, возможно, и не любовь, но по крайности двоюродная сестра таковой.

— Вы женаты?
— Был. Дважды. Теперь нет.
Он не говорит: «Теперь я довольствуюсь тем, что подвернётся». Не говорит: «Теперь я довольствуюсь шлюхами».

— Вы женаты?— Был. Дважды. Теперь нет.Он не…

— Вы женаты?
— Был. Дважды. Теперь нет.
Он не говорит: «Теперь я довольствуюсь тем, что подвернётся». Не говорит: «Теперь я довольствуюсь шлюхами».

Поэзия либо что-то говорит вам с первого раза, либо не говорит ничего. Проблеск откровения, проблеск отклика на него. Это как молния. Как приход влюблённости.

Поэзия либо что-то говорит вам с первого раза,…

Поэзия либо что-то говорит вам с первого раза, либо не говорит ничего. Проблеск откровения, проблеск отклика на него. Это как молния. Как приход влюблённости.

Темперамент не переменишь, для этого он слишком стар. Его темперамент определился, установился. Череп, а после темперамент — два самых неподатливых атрибута человека.

Темперамент не переменишь, для этого он слишком стар.…

Темперамент не переменишь, для этого он слишком стар. Его темперамент определился, установился. Череп, а после темперамент — два самых неподатливых атрибута человека.

Бедная старушка Кэти [собака] в трауре. Никому она не нужна и знает это. Самое смешное, что у неё, скорее всего, куча отпрысков в окрестностях, и все они были бы рады разделить с ней кров. Но пригласить ее к себе не в их власти. Они — часть обстановки, часть тревожной сигнализации. Они оказывают нам честь, относясь к нам как к богам, а мы в ответ относимся к ним как к неодушевленным существам.

Бедная старушка Кэти [собака] в трауре. Никому она…

Бедная старушка Кэти [собака] в трауре. Никому она не нужна и знает это. Самое смешное, что у неё, скорее всего, куча отпрысков в окрестностях, и все они были бы рады разделить с ней кров. Но пригласить ее к себе не в их власти. Они — часть обстановки, часть тревожной сигнализации. Они оказывают нам честь, относясь к нам как к богам, а мы в ответ относимся к ним как к неодушевленным существам.

— Ну, в общем, добро пожаловать и оставайся.
— Очень мило, что ты так говоришь, дорогая, но мне хотелось бы сохранить твою дружбу. А долгие визиты — это не для добрых друзей.

— Ну, в общем, добро пожаловать и оставайся.…

— Ну, в общем, добро пожаловать и оставайся.
— Очень мило, что ты так говоришь, дорогая, но мне хотелось бы сохранить твою дружбу. А долгие визиты — это не для добрых друзей.

История повторяется, только выглядит поскромнее. Возможно, и история кое-чему научилась.

История повторяется, только выглядит поскромнее. Возможно, и история…

История повторяется, только выглядит поскромнее. Возможно, и история кое-чему научилась.

Когда всё идёт прахом — философствуй.

Когда всё идёт прахом — философствуй.

Когда всё идёт прахом — философствуй.

— … У меня был роман с девушкой.
— Серьёзный?
— А что, его серьёзность способна улучшить или ухудшить моё положение? По наступлении определённого возраста все романы серьёзны. Как и сердечные приступы.

— … У меня был роман с девушкой.—…

— … У меня был роман с девушкой.
— Серьёзный?
— А что, его серьёзность способна улучшить или ухудшить моё положение? По наступлении определённого возраста все романы серьёзны. Как и сердечные приступы.

Мельница слухов вертится день и ночь, перемалывая репутации.

Мельница слухов вертится день и ночь, перемалывая репутации.

Мельница слухов вертится день и ночь, перемалывая репутации.

Дело сделано. Два имени на листке бумаги, его и её, бок о бок. Двое в постели, уже не любовники, но враги.

Дело сделано. Два имени на листке бумаги, его…

Дело сделано. Два имени на листке бумаги, его и её, бок о бок. Двое в постели, уже не любовники, но враги.

Когда она подносит чашку к губам, он склоняется над нею и касается ее щеки.
— Вы очень красивы, — говорит он. — Надо будет подбить вас на какой-нибудь опрометчивый поступок. — Он снова прикасается к ее щеке. — Оставайтесь. Проведите со мной ночь.
Поверх чашки она бросает на него твердый взгляд.
— Зачем?
— Затем, что это ваш долг.
— Почему долг?
— Почему? Потому что красота женщины не может принадлежать только ей одной. Это часть дара, который она приносит в мир. Так что она обязана этим даром делиться.

Когда она подносит чашку к губам, он склоняется…

Когда она подносит чашку к губам, он склоняется над нею и касается ее щеки.
— Вы очень красивы, — говорит он. — Надо будет подбить вас на какой-нибудь опрометчивый поступок. — Он снова прикасается к ее щеке. — Оставайтесь. Проведите со мной ночь.
Поверх чашки она бросает на него твердый взгляд.
— Зачем?
— Затем, что это ваш долг.
— Почему долг?
— Почему? Потому что красота женщины не может принадлежать только ей одной. Это часть дара, который она приносит в мир. Так что она обязана этим даром делиться.