В тот же вечер я написал свой первый рассказ. За тридцать минут. Получилась мрачная сказка про бедняка, который нашел волшебную чашку. Если в нее поплакать, каждая слезинка обращалась в жемчужину. Но, несмотря на свою бедность, мой герой был веселый человек и плакал очень редко. Чтобы разбогатеть, ему пришлось искать поводы для грусти. Чем выше росла куча жемчужин, тем большая жадность охватывала счастливчика. Рассказ кончался так: герой сидит на целой горе жемчуга и безутешно рыдает, слезы капают в чашку. В руке у него кухонный нож, а у ног – труп зарезанной жены.

В тот же вечер я написал свой первый…

В тот же вечер я написал свой первый рассказ. За тридцать минут. Получилась мрачная сказка про бедняка, который нашел волшебную чашку. Если в нее поплакать, каждая слезинка обращалась в жемчужину. Но, несмотря на свою бедность, мой герой был веселый человек и плакал очень редко. Чтобы разбогатеть, ему пришлось искать поводы для грусти. Чем выше росла куча жемчужин, тем большая жадность охватывала счастливчика. Рассказ кончался так: герой сидит на целой горе жемчуга и безутешно рыдает, слезы капают в чашку. В руке у него кухонный нож, а у ног – труп зарезанной жены.

Поразительно, при каких обыденных обстоятельствах на человека нисходит прощение. Ни торжественного настроения, ни молитвенного экстаза. Просто клубок боли, копившейся столько лет, вдруг сам собой истаял и исчез в ночи.

Поразительно, при каких обыденных обстоятельствах на человека нисходит…

Поразительно, при каких обыденных обстоятельствах на человека нисходит прощение. Ни торжественного настроения, ни молитвенного экстаза. Просто клубок боли, копившейся столько лет, вдруг сам собой истаял и исчез в ночи.

– Он говорит, сейчас война. Какой может быть стыд?
– Скажи ему, что он ошибается. На войне обязательно надо быть порядочным. Куда более порядочным, чем в мирное время.

– Он говорит, сейчас война. Какой может быть…

– Он говорит, сейчас война. Какой может быть стыд?
– Скажи ему, что он ошибается. На войне обязательно надо быть порядочным. Куда более порядочным, чем в мирное время.

Жизнь — это поезд, займи свое место.

Жизнь — это поезд, займи свое место.

Жизнь — это поезд, займи свое место.

Голос крови — страшная сила, бачем, не надо об этом забывать.

Голос крови — страшная сила, бачем, не надо…

Голос крови — страшная сила, бачем, не надо об этом забывать.

Пустынная колючка благоденствует, а весенний цветок скоро увядает. Такое изящество, такое достоинство и такая трагедия!

Пустынная колючка благоденствует, а весенний цветок скоро увядает.…

Пустынная колючка благоденствует, а весенний цветок скоро увядает. Такое изящество, такое достоинство и такая трагедия!

Запомни, Амирджан, одиночка никогда не устоит. Так уж устроен мир.

Запомни, Амирджан, одиночка никогда не устоит. Так уж…

Запомни, Амирджан, одиночка никогда не устоит. Так уж устроен мир.

Я проклят, мне некому поведать свою печаль.

Я проклят, мне некому поведать свою печаль.

Я проклят, мне некому поведать свою печаль.

Из грустных историй вырастают хорошие книги.

Из грустных историй вырастают хорошие книги.

Из грустных историй вырастают хорошие книги.

Дети – не книжки-раскраски. Их не выкрасишь в любимый цвет.

Дети – не книжки-раскраски. Их не выкрасишь в…

Дети – не книжки-раскраски. Их не выкрасишь в любимый цвет.

Из мальчика, который не может постоять за себя, вырастет мужчина, на которого нельзя будет положиться ни в чем.

Из мальчика, который не может постоять за себя,…

Из мальчика, который не может постоять за себя, вырастет мужчина, на которого нельзя будет положиться ни в чем.

Обрести и вновь потерять всегда больнее, чем не иметь вовсе.

Обрести и вновь потерять всегда больнее, чем не…

Обрести и вновь потерять всегда больнее, чем не иметь вовсе.

В Афганистане много детей, но мало детства.

В Афганистане много детей, но мало детства.

В Афганистане много детей, но мало детства.

Но особенно вымысел и правда слились воедино, когда я отыскал наш старый дом в районе Вазир-Акбар-Хан, дом, в котором я вырос, так же как и Амир вырос в соседнем доме. Мне потребовалось три дня поисков, адреса я не помнил, а все вокруг изменилось до неузнаваемости. Но я искал и искал, пока не наткнулся на знакомую арку.
Я вошел в дом, и солдаты, обитавшие там теперь, оказались настолько любезны, что позволили мне мой ностальгический тур. И я увидел, что краска на моем доме, как и на доме Амира, облезла, трава пожухла, деревьев во дворике больше не было, а стена, ограждавшая двор, почти обрушилась. Как и Амира, меня поразило, каким же маленьким оказался мой дом по сравнению с тем, что жил в моей памяти. И — клянусь! — когда я вышел за ворота, то увидел на асфальте то самое гудронное пятно в виде кляксы Роршаха, которое увидел и Амир. Я попрощался с солдатами и пошел прочь, и во мне росло чувство, что если бы я не написал «Бегущего за ветром», то моя встреча с отчим домом потрясла бы меня гораздо сильнее. Ведь я уже пережил ее — в книге. Я стоял рядом с Амиром в воротах его дома и вместе с ним переживал потерю. Я видел, как он положил руки на ржавые штыри ограды, и мы вместе вглядывались в просевшую крышу и раскрошившееся крыльцо.
Вы скажете, что вымысел украл жизнь, — что ж, так оно, наверное, и есть.

Но особенно вымысел и правда слились воедино, когда…

Но особенно вымысел и правда слились воедино, когда я отыскал наш старый дом в районе Вазир-Акбар-Хан, дом, в котором я вырос, так же как и Амир вырос в соседнем доме. Мне потребовалось три дня поисков, адреса я не помнил, а все вокруг изменилось до неузнаваемости. Но я искал и искал, пока не наткнулся на знакомую арку.
Я вошел в дом, и солдаты, обитавшие там теперь, оказались настолько любезны, что позволили мне мой ностальгический тур. И я увидел, что краска на моем доме, как и на доме Амира, облезла, трава пожухла, деревьев во дворике больше не было, а стена, ограждавшая двор, почти обрушилась. Как и Амира, меня поразило, каким же маленьким оказался мой дом по сравнению с тем, что жил в моей памяти. И — клянусь! — когда я вышел за ворота, то увидел на асфальте то самое гудронное пятно в виде кляксы Роршаха, которое увидел и Амир. Я попрощался с солдатами и пошел прочь, и во мне росло чувство, что если бы я не написал «Бегущего за ветром», то моя встреча с отчим домом потрясла бы меня гораздо сильнее. Ведь я уже пережил ее — в книге. Я стоял рядом с Амиром в воротах его дома и вместе с ним переживал потерю. Я видел, как он положил руки на ржавые штыри ограды, и мы вместе вглядывались в просевшую крышу и раскрошившееся крыльцо.
Вы скажете, что вымысел украл жизнь, — что ж, так оно, наверное, и есть.

Чем больше я старался, тем меньше на меня обращали внимание.

Чем больше я старался, тем меньше на меня…

Чем больше я старался, тем меньше на меня обращали внимание.

Наверное, каждый отец тайно желает смерти своему сыну.

Наверное, каждый отец тайно желает смерти своему сыну.

Наверное, каждый отец тайно желает смерти своему сыну.

Где те времена, когда я готов был молиться на отца?
Сейчас я готов был вскрыть себе вены и истечь кровью.
Поганой кровью, унаследованной от него.

Где те времена, когда я готов был молиться…

Где те времена, когда я готов был молиться на отца?
Сейчас я готов был вскрыть себе вены и истечь кровью.
Поганой кровью, унаследованной от него.

С Хасаном всегда так. Он такой бесхитростный, что рядом с ним сам себе всегда кажешься лицемером.

С Хасаном всегда так. Он такой бесхитростный, что…

С Хасаном всегда так. Он такой бесхитростный, что рядом с ним сам себе всегда кажешься лицемером.