Он мальчишка, и ему на свою репутацию, само собой, плевать. Но ты-то девушка. А репутация девушки, особенно такой красивой, как ты, дело тонкое.

Он мальчишка, и ему на свою репутацию, само…

Он мальчишка, и ему на свою репутацию, само собой, плевать. Но ты-то девушка. А репутация девушки, особенно такой красивой, как ты, дело тонкое.

Каждая снежинка — это горестный вздох женщины. Вздохи поднимаются к небу, собираются в облака и тихо падают обратно на землю.

Каждая снежинка — это горестный вздох женщины. Вздохи…

Каждая снежинка — это горестный вздох женщины. Вздохи поднимаются к небу, собираются в облака и тихо падают обратно на землю.

В тот же вечер я написал свой первый рассказ. За тридцать минут. Получилась мрачная сказка про бедняка, который нашел волшебную чашку. Если в нее поплакать, каждая слезинка обращалась в жемчужину. Но, несмотря на свою бедность, мой герой был веселый человек и плакал очень редко. Чтобы разбогатеть, ему пришлось искать поводы для грусти. Чем выше росла куча жемчужин, тем большая жадность охватывала счастливчика. Рассказ кончался так: герой сидит на целой горе жемчуга и безутешно рыдает, слезы капают в чашку. В руке у него кухонный нож, а у ног – труп зарезанной жены.

В тот же вечер я написал свой первый…

В тот же вечер я написал свой первый рассказ. За тридцать минут. Получилась мрачная сказка про бедняка, который нашел волшебную чашку. Если в нее поплакать, каждая слезинка обращалась в жемчужину. Но, несмотря на свою бедность, мой герой был веселый человек и плакал очень редко. Чтобы разбогатеть, ему пришлось искать поводы для грусти. Чем выше росла куча жемчужин, тем большая жадность охватывала счастливчика. Рассказ кончался так: герой сидит на целой горе жемчуга и безутешно рыдает, слезы капают в чашку. В руке у него кухонный нож, а у ног – труп зарезанной жены.

Я постиг, что мир не видит тебя изнутри, его нисколько не волнуют твои надежды, мечты и скорби, что скрыты под кожей и костями. Вот так всё просто, абсурдно и жестоко. Об этом знали мои пациенты. Они видели: многое в том, что они есть, чем хотели бы, могли бы стать, зависит от симметрии их костяка, расстояния между глазами, длинны подбородка, контура носа, идеальности носолобного угла.
Красота — колоссальный, неоценимый дар, и он вручается случайно, бездумно.

Я постиг, что мир не видит тебя изнутри,…

Я постиг, что мир не видит тебя изнутри, его нисколько не волнуют твои надежды, мечты и скорби, что скрыты под кожей и костями. Вот так всё просто, абсурдно и жестоко. Об этом знали мои пациенты. Они видели: многое в том, что они есть, чем хотели бы, могли бы стать, зависит от симметрии их костяка, расстояния между глазами, длинны подбородка, контура носа, идеальности носолобного угла.
Красота — колоссальный, неоценимый дар, и он вручается случайно, бездумно.

Поразительно, при каких обыденных обстоятельствах на человека нисходит прощение. Ни торжественного настроения, ни молитвенного экстаза. Просто клубок боли, копившейся столько лет, вдруг сам собой истаял и исчез в ночи.

Поразительно, при каких обыденных обстоятельствах на человека нисходит…

Поразительно, при каких обыденных обстоятельствах на человека нисходит прощение. Ни торжественного настроения, ни молитвенного экстаза. Просто клубок боли, копившейся столько лет, вдруг сам собой истаял и исчез в ночи.

– Он говорит, сейчас война. Какой может быть стыд?
– Скажи ему, что он ошибается. На войне обязательно надо быть порядочным. Куда более порядочным, чем в мирное время.

– Он говорит, сейчас война. Какой может быть…

– Он говорит, сейчас война. Какой может быть стыд?
– Скажи ему, что он ошибается. На войне обязательно надо быть порядочным. Куда более порядочным, чем в мирное время.

— Ты же не будешь далеко.
— А если я тебе надоем?
— Нет!
— Ладно, хорошо.
— Ты будешь рядом.
— Да.
— Пока мы не станем старые.
— Очень старые.
— Насовсем.
— Да, насовсем.
— Обещаешь?
— Насовсем-пресовсем.

— Ты же не будешь далеко.— А если…

— Ты же не будешь далеко.
— А если я тебе надоем?
— Нет!
— Ладно, хорошо.
— Ты будешь рядом.
— Да.
— Пока мы не станем старые.
— Очень старые.
— Насовсем.
— Да, насовсем.
— Обещаешь?
— Насовсем-пресовсем.

Страх — дело обычное. Все боятся. Тут нечего стыдиться, мамаша.

Страх — дело обычное. Все боятся. Тут нечего…

Страх — дело обычное. Все боятся. Тут нечего стыдиться, мамаша.

Если я когда-нибудь женюсь, на сцене будут трое. Я, невеста и тот, кто держит пистолет у моего виска.

Если я когда-нибудь женюсь, на сцене будут трое.…

Если я когда-нибудь женюсь, на сцене будут трое. Я, невеста и тот, кто держит пистолет у моего виска.

Жизнь — это поезд, займи свое место.

Жизнь — это поезд, займи свое место.

Жизнь — это поезд, займи свое место.

Голос крови — страшная сила, бачем, не надо об этом забывать.

Голос крови — страшная сила, бачем, не надо…

Голос крови — страшная сила, бачем, не надо об этом забывать.

Пустынная колючка благоденствует, а весенний цветок скоро увядает. Такое изящество, такое достоинство и такая трагедия!

Пустынная колючка благоденствует, а весенний цветок скоро увядает.…

Пустынная колючка благоденствует, а весенний цветок скоро увядает. Такое изящество, такое достоинство и такая трагедия!

Запомни, Амирджан, одиночка никогда не устоит. Так уж устроен мир.

Запомни, Амирджан, одиночка никогда не устоит. Так уж…

Запомни, Амирджан, одиночка никогда не устоит. Так уж устроен мир.

Запомни хорошенько, дочка, у мужчины всегда виновата женщина. Во всем. Никогда не забывай об этом.

Запомни хорошенько, дочка, у мужчины всегда виновата женщина.…

Запомни хорошенько, дочка, у мужчины всегда виновата женщина. Во всем. Никогда не забывай об этом.

Я проклят, мне некому поведать свою печаль.

Я проклят, мне некому поведать свою печаль.

Я проклят, мне некому поведать свою печаль.

Веревка, что некогда вытянула из омута, может стать петлей на шее.

Веревка, что некогда вытянула из омута, может стать…

Веревка, что некогда вытянула из омута, может стать петлей на шее.

Чтобы быть храбрым, нужно иметь что терять.

Чтобы быть храбрым, нужно иметь что терять.

Чтобы быть храбрым, нужно иметь что терять.