Дева милосердия,
дева жизни,
пусть он будет,
наконец,
тем господином, что учит
людей любить.
Розгой и посохом.
Если такое возможно
на желтой твоей земле,
пусть он, наконец,
будет тем,
за кого и умереть –
надежда.

Дева милосердия,дева жизни, пусть он будет,наконец,тем господином, что…

Дева милосердия,
дева жизни,
пусть он будет,
наконец,
тем господином, что учит
людей любить.
Розгой и посохом.
Если такое возможно
на желтой твоей земле,
пусть он, наконец,
будет тем,
за кого и умереть –
надежда.

Не просите себе лучшего или большего,
ибо тот, кто так просит,
не достоин и худшего.

Не просите себе лучшего или большего,ибо тот, кто…

Не просите себе лучшего или большего,
ибо тот, кто так просит,
не достоин и худшего.

Красота — как гравитация. То есть чем больше человек наполняет собой момент, тем больше вас к нему тянет. Это как чем больше звезда или другое космическое тело, тем больше продавливает пространство, создавая гравитацию. Все здесь так же: чем больше существо наполняет собой момент, тем больше другие будут к нему тянуться, притягиваться — вот оно притяжение, вот она привлекательность. Когда ты в моменте имеешь яйца прожить свои эмоции до конца, в моменте себе их сформулировать, ими делиться и из них действовать. Упустите один из четырех глаголов: проживать, формулировать, делиться, действовать — можно ставить крест на привлекательности.

Красота — как гравитация. То есть чем больше…

Красота — как гравитация. То есть чем больше человек наполняет собой момент, тем больше вас к нему тянет. Это как чем больше звезда или другое космическое тело, тем больше продавливает пространство, создавая гравитацию. Все здесь так же: чем больше существо наполняет собой момент, тем больше другие будут к нему тянуться, притягиваться — вот оно притяжение, вот она привлекательность. Когда ты в моменте имеешь яйца прожить свои эмоции до конца, в моменте себе их сформулировать, ими делиться и из них действовать. Упустите один из четырех глаголов: проживать, формулировать, делиться, действовать — можно ставить крест на привлекательности.

Вся жизнь — это большое полотно ваших выборов. Вся жизнь — это глыба мрамора, из которой вы высечете то, что вы высечете. И то, что вы высечете из этой глыбы мрамора — это полностью ваша ответственность. Это не родители, не мама, не папа, не президенты, не обстоятельства. Это ваши решения и ваши выборы, отрицаете вы это или нет, это работает как гравитация.

Вся жизнь — это большое полотно ваших выборов.…

Вся жизнь — это большое полотно ваших выборов. Вся жизнь — это глыба мрамора, из которой вы высечете то, что вы высечете. И то, что вы высечете из этой глыбы мрамора — это полностью ваша ответственность. Это не родители, не мама, не папа, не президенты, не обстоятельства. Это ваши решения и ваши выборы, отрицаете вы это или нет, это работает как гравитация.

А со склонов ползут облака.

Склоны стоят зелеными цунами, за ними начинаются джунгли «Кинг-Конга» и «Парка Юрского периода», на закате с них сползают тяжелые грозовые облака, которые при мне ни разу не взрывались штормом. Кажется, что они грозовые лишь для того, чтоб у тебя были не только пастельные тона лилового и нефритового, но и яркое испанское золото на базальтовых тучах.

Лёжа на воде под таким небом, сложно не думать о том, насколько страдания – это выбор. Даже будучи выброшенным на остров из сплошной лавовой пустыни, страдать – это выбор.

Насколько любые страдания – это просто неприятие реальности.

Сидишь лысой обезьянкой и никак с реальностью согласиться не можешь – вот и страдаешь. И работать над реальностью так, чтоб та тебе нравилась, ленишься.

«Сижу попой на свежей лаве, принять это не могу, осознавать не хочу, сдвинуться не желаю, буду страдать» – ревут обезьяны.

《Буду страдать и бояться – неужели заживо сжарюсь?》— ещё бы сжаришься, если не передвинешься. А ты не передвинешься, пока отрицаешь истово, что то – твоя попа, а то – свежая лава.

А со склонов ползут облака.Склоны стоят зелеными цунами,…

А со склонов ползут облака.

Склоны стоят зелеными цунами, за ними начинаются джунгли «Кинг-Конга» и «Парка Юрского периода», на закате с них сползают тяжелые грозовые облака, которые при мне ни разу не взрывались штормом. Кажется, что они грозовые лишь для того, чтоб у тебя были не только пастельные тона лилового и нефритового, но и яркое испанское золото на базальтовых тучах.

Лёжа на воде под таким небом, сложно не думать о том, насколько страдания – это выбор. Даже будучи выброшенным на остров из сплошной лавовой пустыни, страдать – это выбор.

Насколько любые страдания – это просто неприятие реальности.

Сидишь лысой обезьянкой и никак с реальностью согласиться не можешь – вот и страдаешь. И работать над реальностью так, чтоб та тебе нравилась, ленишься.

«Сижу попой на свежей лаве, принять это не могу, осознавать не хочу, сдвинуться не желаю, буду страдать» – ревут обезьяны.

《Буду страдать и бояться – неужели заживо сжарюсь?》— ещё бы сжаришься, если не передвинешься. А ты не передвинешься, пока отрицаешь истово, что то – твоя попа, а то – свежая лава.

Верность даёт тебе невероятные силы. Когда у тебя есть, ради чего жить, есть, ради чего умирать, то у тебя невероятно больше сил жить.

Верность даёт тебе невероятные силы. Когда у тебя…

Верность даёт тебе невероятные силы. Когда у тебя есть, ради чего жить, есть, ради чего умирать, то у тебя невероятно больше сил жить.

Не абсурдно ли это — так кастрировать желания?
Угадывать, что правильно хотеть, вместо того, чтобы научиться слышать себя.

Чтобы знать, что же тебе на самом деле хочется, нужно иметь смелость хотеть и иметь сердце, которым чувствуешь мир.
Уязвимое сердце, живое.

Не абсурдно ли это — так кастрировать желания?Угадывать,…

Не абсурдно ли это — так кастрировать желания?
Угадывать, что правильно хотеть, вместо того, чтобы научиться слышать себя.

Чтобы знать, что же тебе на самом деле хочется, нужно иметь смелость хотеть и иметь сердце, которым чувствуешь мир.
Уязвимое сердце, живое.

ФРАНСУА: А если бы тот человек не ошибся и назвал твоё имя?
Она пожала плечами.
МАРИЯ: Я бы так же сделала шаг вперед и получила свою пулю.
ФРАНСУА: Тебе было все равно?
МАРИЯ: Нет. Вот тут мне не было все равно. Когда мужа застрелили, он упал, я поняла, что меня ждет всё то же самое, у меня было столько ярости. Столько ненависти! Но не к режиму. Не к Гитлеру. Вообще. На себя скорее. За то, что я столько ждала, ждала, ждала, когда начнется жизнь, она так и не началась, а вот теперь уже всё. Я, знаешь, не формулировала, но я тогда прожила каждой клеткой, какой же амебой я была. Как я не вовлекалась в жизнь, как зря вышла замуж, зря рожала, как… да вообще… это я – амеба, которая жить неспособна! Вот что я думала тогда. Мне было очень зло. Так зло, что аж колени дрожали. И он не назвал. Я ждала уже знакомых слогов, но он не назвал. И это как на поверхность вынырнуть. Жизнь обжигающим кислородом хлынула мне в мозг. Я тут только увидела все пространство между наскоро сбитыми бараками, трупы эти, капо, которые трупы в тачки таскают. Я не к ужасу или… я просто, словно впервые увидела, там с тем же успехом мог бы быть луг с коровками, мой шок был бы ровно таким же – вот это всё. Настоящее. Существует. СЕЙЧАС. Оно сейчас и я сейчас! Мы в одном моменте находимся. И это мои легкие, моё сердце, моё оцепенение, не чьи-то, а вот мои. Мой страх, что сейчас ошибка вскроется, и он вернется. И это мои туфли, которые пачкаются в крови.

ФРАНСУА: А если бы тот человек не ошибся…

ФРАНСУА: А если бы тот человек не ошибся и назвал твоё имя?
Она пожала плечами.
МАРИЯ: Я бы так же сделала шаг вперед и получила свою пулю.
ФРАНСУА: Тебе было все равно?
МАРИЯ: Нет. Вот тут мне не было все равно. Когда мужа застрелили, он упал, я поняла, что меня ждет всё то же самое, у меня было столько ярости. Столько ненависти! Но не к режиму. Не к Гитлеру. Вообще. На себя скорее. За то, что я столько ждала, ждала, ждала, когда начнется жизнь, она так и не началась, а вот теперь уже всё. Я, знаешь, не формулировала, но я тогда прожила каждой клеткой, какой же амебой я была. Как я не вовлекалась в жизнь, как зря вышла замуж, зря рожала, как… да вообще… это я – амеба, которая жить неспособна! Вот что я думала тогда. Мне было очень зло. Так зло, что аж колени дрожали. И он не назвал. Я ждала уже знакомых слогов, но он не назвал. И это как на поверхность вынырнуть. Жизнь обжигающим кислородом хлынула мне в мозг. Я тут только увидела все пространство между наскоро сбитыми бараками, трупы эти, капо, которые трупы в тачки таскают. Я не к ужасу или… я просто, словно впервые увидела, там с тем же успехом мог бы быть луг с коровками, мой шок был бы ровно таким же – вот это всё. Настоящее. Существует. СЕЙЧАС. Оно сейчас и я сейчас! Мы в одном моменте находимся. И это мои легкие, моё сердце, моё оцепенение, не чьи-то, а вот мои. Мой страх, что сейчас ошибка вскроется, и он вернется. И это мои туфли, которые пачкаются в крови.

Есть простейшая разница между успешными людьми и лузерами, и это не какие-то врожденные таланты, это не семья, не деньги.

Вот пример. Жизнь тебя ставит перед тем, что у тебя что-то не получается.
Например, не работает код.

Кто-то завалится и скажет: «Программирование не мое!». И он прав, он — бездарь. И не потому, что программирование «не его», а потому, что он заваливается, слишком неподъемный, ленивый и поэтому тупой.

А кто-то говорит себе: «Ааа! Мразный код, я добью тебя, и ты заработаешь!»

И пока человек добивается своего, он получает опыт.

Ошибки, которые ты исправил, и дела, которые ты довёл до конца — вот что отличает успешного человека от лузера.

Есть простейшая разница между успешными людьми и лузерами,…

Есть простейшая разница между успешными людьми и лузерами, и это не какие-то врожденные таланты, это не семья, не деньги.

Вот пример. Жизнь тебя ставит перед тем, что у тебя что-то не получается.
Например, не работает код.

Кто-то завалится и скажет: «Программирование не мое!». И он прав, он — бездарь. И не потому, что программирование «не его», а потому, что он заваливается, слишком неподъемный, ленивый и поэтому тупой.

А кто-то говорит себе: «Ааа! Мразный код, я добью тебя, и ты заработаешь!»

И пока человек добивается своего, он получает опыт.

Ошибки, которые ты исправил, и дела, которые ты довёл до конца — вот что отличает успешного человека от лузера.

Самые большие трагедии случаются на человеческой неспособности понимать друг друга. И больше всего — на человеческой гордыне и глупости.

Самые большие трагедии случаются на человеческой неспособности понимать…

Самые большие трагедии случаются на человеческой неспособности понимать друг друга. И больше всего — на человеческой гордыне и глупости.

Я верю и говорю, что каждому доступно всё что угодно, когда ты работаешь. То есть, где бы человек не родился, в какой бы ты семье не рос. Ему все равно доступно изначально всё, просто всё даётся иногда большим трудом, чем кому-то другому, иногда меньшим.
Доступно всё, на что ты работаешь, к чему ты идешь, во что ты вкладываешься, а не так, что тебе доступно всё по умолчанию, пока ты сидишь и отращиваешь себе жопу. Вот и всё.

Я верю и говорю, что каждому доступно всё…

Я верю и говорю, что каждому доступно всё что угодно, когда ты работаешь. То есть, где бы человек не родился, в какой бы ты семье не рос. Ему все равно доступно изначально всё, просто всё даётся иногда большим трудом, чем кому-то другому, иногда меньшим.
Доступно всё, на что ты работаешь, к чему ты идешь, во что ты вкладываешься, а не так, что тебе доступно всё по умолчанию, пока ты сидишь и отращиваешь себе жопу. Вот и всё.

Любые ваши цели бесполезны, бессмысленны и серы, если вы не будете способны чувствовать счастье. Поэтому каждая ваша активность должна ложиться кирпичиком не в стену ваших страданий, стену плача 25-ти метров высотой. Каждое ваше действие должно ложиться кирпичиком в великолепный замок вашего счастья. Вот к этому нужно идти, дамы и господа.

Любые ваши цели бесполезны, бессмысленны и серы, если…

Любые ваши цели бесполезны, бессмысленны и серы, если вы не будете способны чувствовать счастье. Поэтому каждая ваша активность должна ложиться кирпичиком не в стену ваших страданий, стену плача 25-ти метров высотой. Каждое ваше действие должно ложиться кирпичиком в великолепный замок вашего счастья. Вот к этому нужно идти, дамы и господа.

Стресс — это всегда бездействие.
Стресс — это не что-то, что на вас падает, а вы бедная жертва, которая ничего не может с этим сделать.
Каждую «стрессовую» ситуацию стрессовой, на самом деле, делает ваше бездействие.

Стресс — это всегда бездействие.Стресс — это не…

Стресс — это всегда бездействие.
Стресс — это не что-то, что на вас падает, а вы бедная жертва, которая ничего не может с этим сделать.
Каждую «стрессовую» ситуацию стрессовой, на самом деле, делает ваше бездействие.

Как обычно, выглядит жизнь. У тебя есть 2 минуты, чтобы пробежать 30 метров, если ты на брюхе прополз 5 метров, все через 2 мин бревно ломается, и ты летишь в пропасть. И жизни все равно. Никто не будет давать приз за то, что вы зажались на высоту, на пузе проползи 5 метров. Если из 30 метров, ты метра не добежал, ты рухнешь вниз. Если ты из 30 метров 20 сантиметров не добежал, ты рухнешь вниз. Но люди не хотят понимать, что за подергивания и за страдания не вознаграждают.

Как обычно, выглядит жизнь. У тебя есть 2…

Как обычно, выглядит жизнь. У тебя есть 2 минуты, чтобы пробежать 30 метров, если ты на брюхе прополз 5 метров, все через 2 мин бревно ломается, и ты летишь в пропасть. И жизни все равно. Никто не будет давать приз за то, что вы зажались на высоту, на пузе проползи 5 метров. Если из 30 метров, ты метра не добежал, ты рухнешь вниз. Если ты из 30 метров 20 сантиметров не добежал, ты рухнешь вниз. Но люди не хотят понимать, что за подергивания и за страдания не вознаграждают.

Плох тот правитель, который собственного народа боится.

Плох тот правитель, который собственного народа боится.

Плох тот правитель, который собственного народа боится.

Счастье измеряется не количеством денег, которые у тебя есть, а количеством вовлечения, твоим умением лепить реальность под то, что тебе нравится. Чувствуете, что на это деньги не влияют никак? Деньги – это вытекающее. Чем лучше ты умеешь пролепливать реальность, чем лучше ты умеешь работать с реальностью – тем сытее ты будешь.

Счастье измеряется не количеством денег, которые у тебя…

Счастье измеряется не количеством денег, которые у тебя есть, а количеством вовлечения, твоим умением лепить реальность под то, что тебе нравится. Чувствуете, что на это деньги не влияют никак? Деньги – это вытекающее. Чем лучше ты умеешь пролепливать реальность, чем лучше ты умеешь работать с реальностью – тем сытее ты будешь.

Ад ни жарок,

ни холоден.

Прост –

учащенное сердцебиение

страха.

Вода,

холодная до ожогов.

Неважно –

живой ли,

мертвый.

Ад – это знание о величайшей хрупкости мира.

Ад ни жарок,ни холоден.Прост –учащенное сердцебиение страха. Вода,холодная…

Ад ни жарок,

ни холоден.

Прост –

учащенное сердцебиение

страха.

Вода,

холодная до ожогов.

Неважно –

живой ли,

мертвый.

Ад – это знание о величайшей хрупкости мира.

Матросы, которые плачут, когда красивый мальчик поет красивой девочке у него на коленке — oh, if I had the wings of an eagle, I’d fly to my love on the shore, and never again would I leave her, for she is the girl I adore!

И девочка плачет
своими, по легендам, исцеляющими слезами леди.

И прижимает тебя к груди той, что способна расфокусировать в поединках.

Оh, if I had the wings of an eagle!

И пахнет пинтами пива, и жаренным мясом, и морской водой.

И девочка любит тебя любым.

Даже ирландским матросом,
даже коком на рыбацкой занюханной шхуне.

И дым в моих волосах, и запах йода, воды морской, не отходящий от кожи моей, теперь её кислород…

Матросы, которые плачут, когда красивый мальчик поет красивой…

Матросы, которые плачут, когда красивый мальчик поет красивой девочке у него на коленке — oh, if I had the wings of an eagle, I’d fly to my love on the shore, and never again would I leave her, for she is the girl I adore!

И девочка плачет
своими, по легендам, исцеляющими слезами леди.

И прижимает тебя к груди той, что способна расфокусировать в поединках.

Оh, if I had the wings of an eagle!

И пахнет пинтами пива, и жаренным мясом, и морской водой.

И девочка любит тебя любым.

Даже ирландским матросом,
даже коком на рыбацкой занюханной шхуне.

И дым в моих волосах, и запах йода, воды морской, не отходящий от кожи моей, теперь её кислород…

Мир кружится кружевом ванильных подъюбников под шоколадным платьем на кружащейся, счастливой до оскорбительности Марии, вовсе не плачущей под крестом.
Без желтых звезд,
без передников фальшивых служанок, с глазами янтарными не дьяволят,
но святых,
с глазами гвоздичными…
это ж не песни, это ж…
инфаркт.

Мир кружится кружевом ванильных подъюбников под шоколадным платьем…

Мир кружится кружевом ванильных подъюбников под шоколадным платьем на кружащейся, счастливой до оскорбительности Марии, вовсе не плачущей под крестом.
Без желтых звезд,
без передников фальшивых служанок, с глазами янтарными не дьяволят,
но святых,
с глазами гвоздичными…
это ж не песни, это ж…
инфаркт.

Непризнание авторитетов, мадам, это особенно отчаянный поиск авторитета. Каждый из нас нуждается в дисциплине и твердой руке. Поэтому непризнание авторитетов – это особенно отчаянное желание найти себе авторитет.

Непризнание авторитетов, мадам, это особенно отчаянный поиск авторитета.…

Непризнание авторитетов, мадам, это особенно отчаянный поиск авторитета. Каждый из нас нуждается в дисциплине и твердой руке. Поэтому непризнание авторитетов – это особенно отчаянное желание найти себе авторитет.