После того как Аляски не стало, я не думал о том, как она пахнет. Но когда Полковник открыл дверь, в нос ударил этот аромат: мокрой земли, травы, табачного дыма, а над всем этим — нотки ванильного молочка для тела. Она снова заполонила мое настоящее, и только из чувства такта я не сунул голову в ее переполненный бак с грязным бельем, стоявший у комода. Все было точно так, как я помнил: сотни книг стопками стоят вдоль стен, смятое светло-лиловое одеяло валяется в ногах кровати, шаткая башня книг и на маленьком столике, свеча-вулкан торчит из-под кровати. Все выглядело так, как я и ожидал, но запах, который, несомненно, принадлежал самой Аляске, поверг меня в шок. Я остановился посреди комнаты, закрыл глаза и медленно вдыхал через нос: ваниль, нескошенная осенняя трава, — но с каждым медленным вдохом аромат становился слабее, поскольку я к нему привыкал, и вскоре Аляска снова исчезла.

После того как Аляски не стало, я не…

После того как Аляски не стало, я не думал о том, как она пахнет. Но когда Полковник открыл дверь, в нос ударил этот аромат: мокрой земли, травы, табачного дыма, а над всем этим — нотки ванильного молочка для тела. Она снова заполонила мое настоящее, и только из чувства такта я не сунул голову в ее переполненный бак с грязным бельем, стоявший у комода. Все было точно так, как я помнил: сотни книг стопками стоят вдоль стен, смятое светло-лиловое одеяло валяется в ногах кровати, шаткая башня книг и на маленьком столике, свеча-вулкан торчит из-под кровати. Все выглядело так, как я и ожидал, но запах, который, несомненно, принадлежал самой Аляске, поверг меня в шок. Я остановился посреди комнаты, закрыл глаза и медленно вдыхал через нос: ваниль, нескошенная осенняя трава, — но с каждым медленным вдохом аромат становился слабее, поскольку я к нему привыкал, и вскоре Аляска снова исчезла.

— Свиньям лису не остановить, я слишком скор, — сказал Такуми сам себе. — Я даже рифмовать могу, вот насколько я хитер.

— Свиньям лису не остановить, я слишком скор,…

— Свиньям лису не остановить, я слишком скор, — сказал Такуми сам себе. — Я даже рифмовать могу, вот насколько я хитер.

Сейчас вполне уместно рассказать, какой она была красавицей. Хотя об этом я могу говорить когда угодно. Она стояла в темноте рядом со мной, от нее пахло потом и солнечным светом. В ту ночь в небе висел тонкий месяц, я видел только ее силуэт, и лишь когда она курила, маленький красный огонек сигареты освещал ее лицо. Но пронизывающие изумрудные глаза Аляски светились даже в темноте. Этот взгляд заражал тебя готовностью поддержать ее в любом начинании.

Сейчас вполне уместно рассказать, какой она была красавицей.…

Сейчас вполне уместно рассказать, какой она была красавицей. Хотя об этом я могу говорить когда угодно. Она стояла в темноте рядом со мной, от нее пахло потом и солнечным светом. В ту ночь в небе висел тонкий месяц, я видел только ее силуэт, и лишь когда она курила, маленький красный огонек сигареты освещал ее лицо. Но пронизывающие изумрудные глаза Аляски светились даже в темноте. Этот взгляд заражал тебя готовностью поддержать ее в любом начинании.

Я мчался, как гепард, точнее говоря, как гепард, который слишком много курит.

Я мчался, как гепард, точнее говоря, как гепард,…

Я мчался, как гепард, точнее говоря, как гепард, который слишком много курит.

Ты подарил мне бесконечность, в считанные дни.

Ты подарил мне бесконечность, в считанные дни.

Ты подарил мне бесконечность, в считанные дни.

Прежде чем понять смысл, надо услышать.

Прежде чем понять смысл, надо услышать.

Прежде чем понять смысл, надо услышать.

Поднимался прилив. Тюльпановый Голландец обернулся к океану:
— Разлучник, воссоединитель, отравитель, укрыватель, разоблачитель, набегает и отступает, унося все с собой!
— И что это? — спросила я.
— Вода, — ответил Голландец. — И время.
Питер ван Хутен. Царский недуг.

Поднимался прилив. Тюльпановый Голландец обернулся к океану:— Разлучник,…

Поднимался прилив. Тюльпановый Голландец обернулся к океану:
— Разлучник, воссоединитель, отравитель, укрыватель, разоблачитель, набегает и отступает, унося все с собой!
— И что это? — спросила я.
— Вода, — ответил Голландец. — И время.
Питер ван Хутен. Царский недуг.

Может, от тебя не зависит, что на картине, но рамку выбираешь ты.

Может, от тебя не зависит, что на картине,…

Может, от тебя не зависит, что на картине, но рамку выбираешь ты.

Хотя меня не заподозришь в превосходном знании законов физики, один я запомнил: энергия не может взяться из ниоткуда и не может исчезнуть в никуда.

Хотя меня не заподозришь в превосходном знании законов…

Хотя меня не заподозришь в превосходном знании законов физики, один я запомнил: энергия не может взяться из ниоткуда и не может исчезнуть в никуда.

Хоть жизнь и дерьмо, она лучше, чем её противоположность.

Хоть жизнь и дерьмо, она лучше, чем её…

Хоть жизнь и дерьмо, она лучше, чем её противоположность.

На обдумывание теории буддистов о всеобщей взаимосвязи у тебя есть целая жизнь. Но глядя из окна, ты упустил не менее интересное положение буддизма — их рекомендацию в любой момент повседневности находиться в настоящем, присутствовать в текущем мгновении.

На обдумывание теории буддистов о всеобщей взаимосвязи у…

На обдумывание теории буддистов о всеобщей взаимосвязи у тебя есть целая жизнь. Но глядя из окна, ты упустил не менее интересное положение буддизма — их рекомендацию в любой момент повседневности находиться в настоящем, присутствовать в текущем мгновении.

И я сразу понял, как Марго Рот Шпигельман чувствовала себя, когда не была Марго Рот Шпигельман. Она чувствовала себя опустошенной. Она чувствовала себя так, будто она окружена стеной, размеров которой нельзя оценить.

И я сразу понял, как Марго Рот Шпигельман…

И я сразу понял, как Марго Рот Шпигельман чувствовала себя, когда не была Марго Рот Шпигельман. Она чувствовала себя опустошенной. Она чувствовала себя так, будто она окружена стеной, размеров которой нельзя оценить.

Издалека легко испытывать симпатию. Но когда она перестает быть чем-то таким потрясным и недостижимым и превращается, как это сказать, в обычную девчонку, которая ест какую-то фигню, частенько бывает не в духе и любит тобой помыкать — тогда уже приходится любить совершенно другого человека.

Издалека легко испытывать симпатию. Но когда она перестает…

Издалека легко испытывать симпатию. Но когда она перестает быть чем-то таким потрясным и недостижимым и превращается, как это сказать, в обычную девчонку, которая ест какую-то фигню, частенько бывает не в духе и любит тобой помыкать — тогда уже приходится любить совершенно другого человека.

Мне нравилось стоять чуть в сторонке и наблюдать за всеми — было в этом что-то тоскливое, но меня это не смущало, я просто слушал, а грусть и радость кружили вокруг меня водоворотом, усиливая друг друга. И мне казалось, что вот-вот у меня что-то треснет в груди, но чувство это не было неприятным.

Мне нравилось стоять чуть в сторонке и наблюдать…

Мне нравилось стоять чуть в сторонке и наблюдать за всеми — было в этом что-то тоскливое, но меня это не смущало, я просто слушал, а грусть и радость кружили вокруг меня водоворотом, усиливая друг друга. И мне казалось, что вот-вот у меня что-то треснет в груди, но чувство это не было неприятным.

Это мне в моих друзьях больше всего нравилось: они просто сидели и рассказывали всякие истории. Истории-окна и истории-зеркала. А я просто слушал — тем, что было у меня на уме никого не развеселить. Я конечно не мог не думать о том, что кончается и школа и все остальное.

Это мне в моих друзьях больше всего нравилось:…

Это мне в моих друзьях больше всего нравилось: они просто сидели и рассказывали всякие истории. Истории-окна и истории-зеркала. А я просто слушал — тем, что было у меня на уме никого не развеселить. Я конечно не мог не думать о том, что кончается и школа и все остальное.

Смотреть на тебя может любой. Но очень редко встречаешь человека, что видит тот же мир, что и ты.

Смотреть на тебя может любой. Но очень редко…

Смотреть на тебя может любой. Но очень редко встречаешь человека, что видит тот же мир, что и ты.

Я никогда не узнаю ее настолько хорошо, чтобы понять, о чем она думала в последние минуты своей жизни, не узнаю, намеренно ли она ушла от нас. Но даже если я не буду этого знать, мои чувства к ней от этого не станут меньше, я всегда буду любить Аляску Янг.

Я никогда не узнаю ее настолько хорошо, чтобы…

Я никогда не узнаю ее настолько хорошо, чтобы понять, о чем она думала в последние минуты своей жизни, не узнаю, намеренно ли она ушла от нас. Но даже если я не буду этого знать, мои чувства к ней от этого не станут меньше, я всегда буду любить Аляску Янг.

Особенность растворимого кофе в том, что пахнет он хорошо, а на вкус как желчь.

Особенность растворимого кофе в том, что пахнет он…

Особенность растворимого кофе в том, что пахнет он хорошо, а на вкус как желчь.

На нём даже не повеситься. Бесполезный какой-то галстук.

На нём даже не повеситься. Бесполезный какой-то галстук.

На нём даже не повеситься. Бесполезный какой-то галстук.

Мне было мало того, что я оказался последним человеком, с которым она поцеловалась. Я хотел быть последним, кого она любила.

Мне было мало того, что я оказался последним…

Мне было мало того, что я оказался последним человеком, с которым она поцеловалась. Я хотел быть последним, кого она любила.